Шимун Врочек – Питер. Специальное издание (страница 83)

Дождался, пока стихнет гул.

А потом вдруг заговорил неожиданно сильным голосом, не глядя в записи:

– Знаменитый физик Стивен Хокинг, признанный авторитет в области устройства Вселенной в те времена, когда еще имело смысл этим заниматься, сказал как-то: я с оптимизмом смотрю в будущее. До Катастрофы оставалось примерно два года. У Хокинга были два сына и дочь, а сам он был полностью парализован – мог пошевелить только одним пальцем на правой руке. С помощью этого пальца он диктовал книги и передал потомкам эту фразу о взгляде в будущее. Вот это я и называю: предвидение.

По сравнению с такой жизнью даже ядерная война покажется чем-то не очень страшным. Впрочем, может быть, профессор Хокинг не шутил, а действительно так думал. Что мы знаем о разуме, запертом в мертвую физическую оболочку, откуда он даже сигнал SOS подать не в состоянии? Кто был тот ассистент Хокинга, что расшифровывал сигналы почти мертвого пальца? Может ли мы ему доверять? Он мог ошибаться и даже намеренно искажать сигнал; наконец, он мог быть просто ленивым или уставшим… Не знаю. Знаю одно – еще тогда, когда все еще только должно было случиться, у профессора Хокинга уже было свое личное, персональное метро.

Возможно, вы спросите: зачем я рассказываю вам о Хокинге? Причина проста – я хочу, чтобы вы поняли: Земля, прежняя Земля, была телом человечества. И теперь это тело практически мертво. То, что мы видим за пределами метро, на поверхности – не есть признаки выздоровления. Наоборот, это признаки того, что могильные черви хорошо знают свое дело. В скором времени остатки живой ткани будут доедены. Тогда и придет черед мозга. То есть нас. Человек же все еще считается разумным существом… или нет?

Черви расплодятся… уже расплодились – и что прикажете им делать, когда останется только наше метро? Выковырять остатки человечества из твердой скорлупы и сожрать. Все.

Я с оптимизмом гляжу в будущее – вместе с мертвым профессором Хокингом… В будущее, которого у нас нет…

Доктор Рейзман сделал эффектную паузу, оглядел собрание сквозь толстые очки.

– Спасибо за внимание. Прошу задавать вопросы.

Тишина. Люди молчали, онемев.

– Думаю, вопросов нет, – сказал председатель. – Следующий доклад!

Рейзман коротко кивнул и спустился с трибуны. И тут люди начали кричать. Кто-то угрожал доктору. Он шел, не обращая внимания на выкрики, равнодушный, маленький, в своем замызганном драном свитере и толстых очках.

– Необыкновенный человек, – сказал Звездочет с уважением. – Говорит, что думает. Его здесь многие не любят. Поговаривают, ему вообще запретят заниматься научной работой. Или даже вышлют с «Техноложки». Идиоты. Вокруг одни идиоты.

– Он… не слишком оптимистичен, – сказал Иван.

– Верно. Впрочем, наши внутренние дела вам не очень интересны, думаю… – Звездочет оглядел Ивана со товарищи. Встряхнул головой. – Юра вкратце рассказал мне о вашей проблеме. Прошу за мной. Думаю, нам есть о чем побеседовать.

В выгородке, в обычное время использовавшейся как учебный класс, рядами стояли разваливающиеся от старости железные стулья с деревянными сиденьями. Обшарпанные фанерные стены, стол, отметивший столетний юбилей. Зато доска белая и блестящая. «Интересно, чем на такой пишут? – подумал Иван. – Не мелом же?»

Потом стал слушать.

Голос у Звездочета был своеобразный – то низкий, то высокий. Такая волновая структура.

– Они-то добрались, но опоздали, – говорил он. – Гермозатвор ведь автоматика закрывает. В общем, они не успели.

– И что дальше? – спросил Иван. Звездочет сидел на краю стола, словно учитель, отвлекшийся на минуту от физики и рассказывающий детям очередную байку из истории научных открытий.

– Военные обезумели, – сказал Звездочет. – Майор загнал танк в наземный вестибюль – не знаю, как ему это удалось, и давай стрелять в гермозатвор.

– Получилось?

– Почти. Видишь дыру? – Звездочет показал руками размер отверстия. – Снаряд прошел и взорвался уже внутри. Только майор сглупил. Надо было фугасным стрелять, тогда бы точно выбили ворота. А он бронебойным зарядил. И себя не спасли, и людей на станции фактически убили.

Иван представил, как ревущий от ярости танк въезжает в наземный вестибюль станции, пробивает себе дорогу к эскалаторам…

Наклоняет пушку на максимум и стреляет вниз.

– Так где это было, говоришь? – спросил Иван.

Звездочет поправил очки.

– На «Ладожской».

– Да ерунда это все, – спокойно сказал профессор Водяник. – Не было такого.

– Почему это не было?! – возмутился Звездочет.

– Какой максимальный наклон у танковой пушки танка Т-90? Не знаете? А я знаю.

Ну еще бы Проф не знал такой мелочи.

– Максимальный угол наклона вниз – около 15 градусов от горизонтали, – сказал профессор. – Вывод? Ничего бы у танкистов не получилось.

– Ну раз танки мы уже обсудили, – сказал Иван. – Может, вернемся к ЛАЭС?

– Гм, – сказал Звездочет, поднялся на ноги. – Конечно.

Он подошел к доске, вынул из нагрудного кармана толстый черный фломастер. «Ага, – подумал Иван. – Вот чем здесь пишут».

Звездочет вывел крупно, размашисто:

ПЕТЕРБУРГ – ЛАЭС

Обвел надписи в кружки, прочертил между ними линию.

– Вариант первый, – сказал он. – Добраться пешком.

Убер с шумом прочистил горло.

– Отпадает. – Иван почесал лоб. – Тут на километр заброска сверхдальней считается, не всякий диггер решится. А до Соснового Бора пешком топать – увольте, это даже я не настолько псих.

Звездочет кивнул.

– Понял. Вариант второй… – и вдруг спросил Ивана. – Ты действительно думаешь, что там что-то есть – на ЛАЭС?

– А ты? – Иван смотрел на ученого в упор. Тот вздохнул:

– Мне бы хотелось верить, но…

– Но?

– Сомневаюсь. Ты сам наверняка видел сгнившие, обрушившиеся линии электропередач. По трезвому размышлению – не может там ничего уцелеть, за столько-то лет. За техникой уход нужен, иначе она гниет и ржавеет. Ты в метро посмотри – везде линии проложены, а кабеля уже давно сгнили. Чиним, латаем, как можем, а толку?

– Но вдруг там что-то есть? – продолжал настаивать Иван. – Откуда-то берется же в метро центральное освещение? Или вы, на «Техноложке», знаете, откуда, только нам не говорите?

– Не знаем. – Звездочет снова вздохнул, поднял голову. – Хорошо, вариант второй… А какой второй? Долететь?

Тишина. Водяник молчал. Наверное, решил Иван, все еще думает о реликтовых ящерах…

– А если махнуть до ЛАЭС на машине? – предложил Кузнецов. – Там всего-то километров восемьдесят, вы говорите.

– Прекрасная мысль, – сказал Звездочет, поправил очки. – Вот найдешь ты, допустим, исправную машину, что делать будешь?

Кузнецов обрадовался, что его тоже включили во взрослую беседу.

– Сяду да поеду, – сказал он.

– Великепно! Ты даже завести ее не сможешь, эту машину. Автомобильный аккумулятор разряжается за месяц-полтора максимум. Ручкой стартовать? Так это только на старых машинах возможно. Но допустим. А бензин?

– Ээ… а что бензин? – Кузнецов почесал затылок.

– Срок хранения бензина по армейскому госту – пять лет, – вступил вдруг в разговор Убер. – Потом он начинает терять октановое число. Выпадает осадок и прочие прелести.

– Густеет, наконец! – подхватил профессор Водяник. – В общем, даже то топливо, что хранилось в закрытых резервуарах, нужно как минимум фильтровать, а по уму делать перегонку-очистку. В бензобаке если что и осталось, то оно скорее похоже на бензиновое желе.

Именно поэтому советские армейские дизель-генераторы незаменимы. Они работают на самом некачественном топливе – а где сейчас возьмешь хорошее? И работают долго, и чинятся на коленке. А ты попробуй японца почини. Ту же хондовскую миниэлектростанцию. Прекрасная вещь на самом деле. Залил пятнадцать литров бензина, и она дает тебе свет тринадцать часов подряд. Великолепно, правда? – Водяник усмехнулся. – Единственная проблема. – Он почесал бороду. – Это должен быть хороший бензин…

Иван давно не видел Убера таким возбужденным. Лицо его горело, глаза сияли.

– Смотри, Ван, кого я тут встретил!

Иван повернулся. Человек показался ему знакомым. Только щеки уж очень ввалились… Так. Мысленно побрить ему голову, чуть подкормить – опять же мысленно. Так это же…

Седой?!

Пожилой скинхед улыбнулся.