Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 46)
Особенно тяжело приходилось женам иммигрантов, привязанным к домашнему быту. Если они не знали английского и не имели работы, где можно было бы общаться с австралийцами, порой проходило много лет, прежде чем они обзаводились новыми знакомыми и тем более друзьями за пределами собственно иммигрантской среды. Наталия Баич вспоминала, как трудно ей было знакомиться с австралийцами, пока она сидела дома с маленькими детьми. В других семьях работали и муж, и жена, но и в этой ситуации были, помимо очевидных плюсов, свои минусы. Иван Николаюк, прибывший в Мельбурн через Марокко из германского лагеря Мёнхегоф, впервые в жизни оказался в роли домохозяйки, когда его жена Ядвига устроилась работать на фабрику. «С переездом в Австралию… престиж европейского мужа катастрофически падает, – грустно писал он другу за границу. – Из кормильца семьи он превращается в подпорку». Они с сыном мыли посуду, пылесосили и даже ходили по субботам за покупками, потому что и в эти дни жена была занята: работала в церковной русской школе. Ядвига соглашалась с тем, что он сделался «настоящим австралийским мужем»[555].
Для молодых переезд в город становился по-своему радостным событием. Юрий Доманский, закончив работать по контракту летом 1953 года, сразу же поехал в Сидней и обнаружил, что русские мигранты ведут там «бурную жизнь»: строился православный собор, устраивались русские балы и концерты, можно было попасть на выступления таких шанхайских джазовых знаменитостей, как Мики Кэй и Серж Ермолл. Доманский был ди-пи из Европы, но в Сиднее он нашел своих родственников из Шанхая и через них проник в сиднейские круги бывших шанхайцев, внутри которых в ту пору и происходило все самое интересное. (Позже он узнал о том, что шанхайцы были не единственными русскими из Китая – были еще и переселенцы из Харбина и Тяньцзиня.) К тому времени в Сиднее уже появились все элементы русской социальной жизни: можно было зайти в
Семья Николаюков приехала поздно, потому что задержалась в Марокко; кроме того, они не участвовали в программе массового переселения IRO, а прибыли в индивидуальном порядке, найдя себе поручителей. Те, кто приезжал в Австралию раньше, под эгидой IRO, проводили первые годы или на обязательных работах, или в мигрантских лагерях, а потом часто снимали комнаты в пансионах где-нибудь на рабочих окраинах Сиднея, вроде Редферна или Фицроя. Сигизмунд Дичбалис, устроившийся теперь на завод «Данлоп», производивший шины, жил вместе с женой в съемной комнате в подвальном помещении. Николай Харьков вместе с женой и тещей ютились в съемной квартире над мастерской в Редферне, на Риджент-стрит, 126. В воспоминаниях Джой Дамузи, которая росла в Фицрое в греческой семье, иммигрировавшей в послевоенную пору, живо передана тогдашняя атмосфера: «…убогие, обветшалые пансионы, пьянчуги на улицах, вековые викторианские дома, отчаянно нуждавшиеся в свете и ремонте»[557]. Это были трущобные районы старого Мельбурна, с «рядами жилых домов под боком у заводов с вредным производством», приговоренные к сносу незадолго до войны, но потом за неимением средств на реконструкцию так и стоявшие годами. Дома, что побольше, «пришедшие в запустение, были поделены фанерными или джутовыми перегородками на комнатушки для пересдачи внаем»; в большинстве не было кухонь, в трети домов не было уборных, а в четверти – газа или электричества[558].
Многие русские вынуждены были жить в страшной тесноте. Гэри Нэш и его родня – мать, отчим и мать отчима – приехали с Тубабао как мигранты, нашедшие поручителей, и поначалу разместились в двух комнатах в ветхом домишке за городской чертой Сиднея, где находилась птицеферма пригласившего их поручителя, а позже снимали три комнаты в доме, принадлежавшем одному русскому, ближе к городу. Но вскоре после того, как они перебрались в эти три комнаты, к ним из Китая приехали другие родственники (супружеская пара с сыном одиннадцати лет). Большая семья Галины Кучиной из шести человек, считая маленького ребенка, ютилась в маленьком доме в Кобурге, да еще вместе с хозяйкой, у которой был трудный характер[559].
Некоторые снимали жилье вскладчину и обустраивали более или менее коммунальный быт. Юрий Иванов и еще несколько новоприбывших молодых ди-пи, в большинстве уроженцев СССР, сняли в Перте дом с общей ванной и кухней, так что в каждой комнате разместилось по семье. Пожалуй, это походило на типичную советскую коммуналку, только здесь, в Перте, бывший офицер Русского корпуса выписывал антикоммунистический журнал «Посев», выпускавшийся НТС. Другая группа русских – три семьи и двое холостяков, все пламенные антикоммунисты, – снимали вместе дом в Мельбурне, в районе Миддл-парк, и иронично называли его «колхозом»[560].
На Тубабао будущие иммигранты соблазнялись известиями о том, что переселенцы, попавшие в Австралию раньше, уже через два года обзавелись собственными домами. Эти заманчивые обещания оказались на удивление правдивыми: земля на городских окраинах стоила довольно дешево. Но было и одно «но»: дом часто предстояло строить своими руками. Послевоенный жилищный кризис был настолько суровым, что многие старые австралийцы годами ждали, когда же у строителей освободятся руки и очередь дойдет до них. Некоторым из иммигрантов, вознамерившихся справиться с этой задачей своими силами, приходилось самим доставлять стройматериалы к себе на участки – обычно на велосипеде. Кое-кто (как, например, муж Галины Кучиной) уже научился водить и купил автофургон[561]. Лоренц Селенич в начале 1950-х купил большой участок земли в Джилонге и построил дом, наняв в помощники строителя, своего бывшего соседа по квартире; Глеб Гинч несколько лет копил деньги на участок земли в Резервуаре (под Мельбурном), а потом построил на нем дом из фибролита, почти целиком собственноручно. Латыши Андрис и Анна Бичевскис сумели накопить 250 фунтов, пока работали в лагере Скайвил, купили землю в Панании к юго-западу от Сиднея и построили дом из фибролита. Вселившись в свой «замок» в марте 1952 года, они ощутили «неописуемую радость»: к тому моменту они прожили в Австралии меньше трех лет, а до этого восемь лет скитались по разным лагерям для беженцев.
Иван Николаюк, привыкший за долгие беспокойные годы ждать только новых потрясений, поначалу отнесся скептически к самой идее стать домовладельцем. «Из-за горького опыта наших отцов мы тоже не чувствовали большого желания приобретать недвижимость, – писал он друзьям в Америку. – Но здесь это очень модно и даже необходимо экономически. Квартиры страшно дорогие, а дома стоят относительно дешево». Через два года – и через четыре года после приезда – он уже сообщил, что строительство его собственного дома завершено[562].
В первые годы после истечения срока обязательных рабочих контрактов уделом очень многих бывших ди-пи, и мужчин, и женщин, стала работа на фабриках. Для многих это был огромный регресс в жизни. Генерал Михаил Георгиевич, в конце 1950-х вышедший на пенсию после десяти лет неквалифицированного труда в Австралии, был некогда героем войны и в межвоенные годы служил в военном министерстве в Сербии[563]. Другие же не видели ничего странного в том, что в Австралии им приходится заниматься тяжелой работой. Множество русских и украинцев начинали свою трудовую жизнь в СССР простыми рабочими и крестьянами, а потом пришли немцы и угнали их в Германию для тяжелой работы на заводах и на фермах. Но независимо от прошлого опыта работа в полях мало привлекала бывших перемещенных лиц. Согласно переписи 1961 года, лишь 3 % бывших ди-пи занимались тогда сельскохозяйственным трудом – по сравнению с 12 % австралийцев, родившихся в стране, и 6 % других иммигрантов.
Как показывает исследование Эгона Кунца, подавляющее большинство перемещенных лиц (включая тех, кто занимался крестьянским трудом до того, как стать ди-пи) в итоге осело в городах, но занималось там ручным трудом. Спустя лет десять после приезда в страну более 60 % иммигрантов все еще оставались неквалифицированными рабочими, тогда как среди уроженцев Австралии доля таких тружеников составляла 40 %, а среди иммигрантов в целом – 55 %[564].
Те, для кого работа на фабрике была всего лишь эпизодом, особенно женщины, часто вспоминали этот период добрыми словами. Ядвиге Николаюк даже нравилось работать на лимонадной фабрике, тем более что этому сопутствовали не только уважение и быстрый карьерный рост на работе, но и повышение статуса в семье. Лидия Савва и Нина Дернова очень тепло вспоминали место своей первой работы в Австралии – швейную мастерскую, где хозяева говорили по-русски и работницами были сплошь русские женщины из Китая. Вероятно, это была фабрика женской одежды в Стратфилде, которую завела Клавдия Муценко через три года после переезда из Харбина и которой управляла двадцать лет, нанимая на работу русских[565].