Шейла Фицпатрик – Белые русские – красная угроза? История русской эмиграции в Австралии (страница 45)
По условиям двухгодичных контрактов, мужчин отправляли рабочими на угольные шахты и в каменоломни, на лесозаготовки, строительство железных и автомобильных дорог, гидроэлектростанцию в Снежных горах, а позже и на сахарные плантации в Квинсленде. Последние, по воспоминаниям крестьянина с Украины Василия Гвоздецкого, были страшным местом: ему казалась невыносимой жизнь в палатке и постоянные укусы москитов. На размещение в палатках жаловались многие. Группа мигрантов из Прибалтики – в основном инженеры, школьные учителя и студенты университетов – пришли в ужас, когда их поселили в лесозаготовительном лагере в палатках, хотя представитель местного профсоюза и сказал им, что рабочие-австралийцы живут точно в таких же условиях, да и палаточное размещение «отвечало принятым стандартам: по два человека в палатке, полы из твердой древесины, возможность принимать душ (три душевые кабины)». После того как мигранты пожаловались на палатки, с ними согласились поменяться несколько австралийских рабочих, занимавших полуразвалившийся сарай из четырех помещений, где не было кухни, уборной и мест для хранения вещей, и сочли, что остались в выигрыше. Прибалты скромно не признавались, что хотят жить в лучших условиях, чем их сотоварищи-австралийцы, но потом демонстрировали свое культурное превосходство, выступая с хоровым пением в передаче местного радио[543].
Работа в Снежных горах тоже была сопряжена с трудностями, но, во всяком случае, спустя годы многие мигранты вспоминали это место добрыми словами. Там работали многие русские – позже журнал-летопись «Австралиада» составит далеко не полный список, в котором будут указаны имена 100 бывших рабочих гидроэлектростанции. Впрочем, не все русские сознавались в том, что они русские (Александр Соломс, уроженец Орла, превратился в латыша, а другой хорошо известный русский взял себе еврейскую фамилию Абрамович). Бывшая русская эмигрантка Тамара Макеева, которой предстояло прожить 16 лет вместе с мужем-строителем в городе Джиндабайне неподалеку, в один из первых дней в Снежных горах повстречала друга детства – Николая Доннера, с которым познакомилась в 1944 году в русском скаутском лагере в Германии (она приехала туда из Польши, а он из Югославии)[544].
Другой проблемой стало членство в профсоюзах. Лейбористское правительство заявляло, что вступление в профсоюз – «важнейшее условие приема в австралийское сообщество», и даже сделало этот пункт одним из основных принципов австралийской иммиграционной политики. Неудивительно, что либералы, возглавившие кабинет министров в начале 1950 года и относившиеся к профсоюзному движению несколько прохладнее, смотрели на этот вопрос не столь однозначно. Министр иммиграции, либерал Гарольд Холт, заявил, что, по мнению правительства, «профсоюзное движение в Австралии следует поддерживать, и что людям, принадлежащим к той или иной профессии, в целом следует вступать в соответствующие союзы», но подчеркнул, что правительство нисколько не одобряет попытки затаскивать туда людей насильно, и добавил, что написал в журнале
Но иммигранты далеко не всегда желали вступать в профсоюзы, да и профсоюзы не всегда хотели их принимать. В глазах иммигрантов-антикоммунистов австралийские профсоюзы выглядели непривлекательно, особенно союзы «синих воротничков», имевшие крепкие связи с коммунистической партией Австралии. С другой стороны, и в профсоюзах, особенно близких к компартии, склонны были видеть во всех перемещенных лицах своих потенциальных ненавистников и протофашистов[546]. Взаимное недоверие иммигрантов и профсоюзов очень беспокоило лейбористскую партию, и эта проблема стала предметом своего рода политического футбола. Колуэлла тревожило враждебное отношение профсоюзов к его любимым прибалтам, в его личном архиве сохранилось множество газетных вырезок с материалами, посвященными этой теме[547]. Когда Федерация горняков, в которой задавала тон коммунистическая партия, вынесла резолюцию против найма мигрантов из Прибалтики и Польши на все угольные и сланцевые рудники Австралии, Колуэлл назвал это решение весьма прискорбным; сбитый с толку австралийский Совет профсоюзов вынужденно дистанцировался от данной резолюции[548]. В палате представителей парламента, зачастую с ясным намерением смутить лейбористов, не раз поднимали вопрос, почему ди-пи не хотят вступать в профсоюзы. Например, представитель либералов из Виктории, напористый антикоммунист Джо Галлетт адресовал министру Холту риторический вопрос, не объясняется ли их нежелание вступать в профсоюзы или поддерживать лейбористскую партию Австралии тем, что ряд профсоюзов контролируются коммунистами и что в лейбористской партии Австралии, которую поддерживают профсоюзы, немало тех, кто симпатизирует коммунистам[549]. На деле же, по-видимому, никто не оспаривал право профсоюзов оказывать на иммигрантов давление, чтобы те вступали в них во время действия двухгодичного рабочего контракта, разве что сами иммигранты иногда сопротивлялись.
Перемещенных лиц, работавших по двухгодичным контрактам, часто приводили в недоумение политические взгляды их товарищей по работе, особенно тех, кто считал Советский Союз страной, где революция положила конец эксплуатации труда. С такими взглядами столкнулся Сигизмунд Дичбалис, когда работал в глуши Нового Южного Уэльса в бригаде, ремонтировавшей железнодорожные рельсы: «[Австралийцы] считали нас абсолютными дураками за то, что мы оставили позади „рабоче-крестьянский рай“ и отдали себя во власть капиталистов, для которых надо работать, как лошадь, без надежды на похвалу, орден или доску почета – только за деньги!» Он же в ответ, желая убедить их в том, что коммунизм – зло, пускал в ход «физические аргументы», то есть кулаки[550]. Но бывали и случаи другого взаимонепонимания из-за культурных различий. Некоторых ди-пи ставили в тупик просьбы бригадиров воздержаться от слишком усердной работы, чтобы поберечь товарищей по бригаде. Можно не сомневаться, что эти ди-пи приобрели свои трудовые привычки где угодно, только не в Советском Союзе, где стахановцам влетало от напарников. С другой стороны, выросший в СССР Дичбалис чувствовал, что на работе из него высасывают все силы, и замечал, что капиталисты умеют это делать. Но даже Дичбалису, который был физически вынослив и справлялся с тяжелой работой в разгар лета в перегретом помещении фабрики, было очень трудно приспособиться к другой привычке австралийцев – непременно зайти с новыми приятелями по работе в паб и просидеть там с ними за выпивкой час-другой[551].
В начальной школе, куда ходила Наташа Гинч, местные дети швыряли камни в детей иммигрантов, обзывали их грязными свиньями и кричали, что «в Китае живут одни черти» (китайских русских воспринимали не как русских, а как китайцев, – во всяком случае, в той сельской глуши штата Виктория, где она жила). Один сотрудник австралийской службы иммиграции, оглядываясь на послевоенный опыт своей страны, вспоминал, как трудно приходилось в те годы ди-пи: «В газетах их уже заранее хорошенько полили грязью, и мы, австралийцы, были не готовы принять их. Все ругали и их самих, и практически всех, кто был хоть как-то причастен к их приезду сюда». В 1953 году, когда социолог Джин Мартин приехала в маленький захолустный городок, чтобы изучить жизнь иммигрантов-ди-пи, оказалось, что в общении с австралийцами (в том числе и с нею) они испытывают неловкость и проявляют недоверчивость, однако у двух этих групп имеются общие интересы или общие занятия. Она истолковала это так: «Австралийцы оказались в роли дающих, а перемещенные лица – в роли принимающих, и обеим группам эти навязанные им роли не нравились»[552].
У взрослых же иммигрантов возникало ощущение, что австралийцы относятся к ним пусть и не враждебно, но, по существу, совершенно равнодушно. Юрий Иванов, выходец из СССР, иммигрировавший один, без семьи, и направленный в лагерь Грейлендз в Западной Австралии, вспоминал, что в провинциальных городах на мигрантов не обращали особенного внимания: если кто-то разговаривал на иностранном языке, «местные просто бранились и орали: „Говорите по-английски!“» Перт запомнился ему как более культурное место: «Там, когда мы говорили по-русски, на нас только молча искоса поглядывали». И, пожалуй, если сравнивать с другими, австралийцы оказали чужакам еще довольно теплый прием. В Великобритании, например, в редакционной статье, опубликованной в
Иммигранты, в прошлом имевшие собственную прислугу (а таких среди прибывших из Китая было немало), удивлялись, когда австралийцы давали им понять, что все должны брать на себя часть работы по дому. Семнадцатилетний Сэм Мошинский, приехавший из Шанхая, где его семья жила в достатке, очень удивился тому, что его поручители в Камберуэлле, пригороде Мельбурна, не только сами готовят еду, но и просят его помыть посуду, покосить траву и вынести мусор: «Первая неделя оказалась очень утомительной, полной совершенно новых личных впечатлений… Гриша [Шкловский, его поручитель. –