Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 13)
Нашей семье вдруг стали угрожать люди, которые очень не хотели, чтобы Майк рассказывал, на кого он работал, а также люди, которые очень хотели получить от него эту информацию. В обоих случаях последствия обещали быть крайне неприятными. Он же в это время благополучно обустраивался в тюрьме. Он стал своего рода секретарем для тех, кто хотел писать письма своим любимым. Он пишет отличные стихи, а еще у него совершенно невероятный, потрясающий почерк под стать его поэтической натуре. Сейчас он артист разговорного жанра и работает с продюсером Rolling Stones. Но это сейчас.
В ту пору он был просто мальчишкой, который в семнадцать ушел служить в ВВС, где, будучи механиком, обслуживал реактивный самолет командира экипажа на базе ВВС неподалеку от Довера. Там, куда в пустых ракетах доставляли обезглавленные тела наших солдат, воевавших во Вьетнаме. Вьетконг[72] обезглавливал или отрезал уши – на случай, если вы не знали, какие бывали трофеи на этой войне.
Однажды во время службы Майк ремонтировал машину, стоя на гидравлическом подъемнике, а когда спрыгнул, зацепился обручальным кольцом за фиксатор, и ему оторвало палец. В итоге он очутился в палате для ампутантов, куда поступали ветераны войны во Вьетнаме, заработал гангрену и чуть не потерял всю кисть и часть руки в придачу. Он слишком много там повидал. Парни курили марихуану и подсаживались на героин, чтобы избавиться от колоссальных фантомных болей, которые неотступно их преследовали. Там он впервые познакомился с миром наркотиков. Как мне кажется, именно там изменилась его жизнь: из деревенского мальчишки с типичными американскими идеалами он превратился в парня, очутившегося в Аттике.
Жизнь так устроена: она отвечает на наши вопросы и кое-чему учит нас, пока мы учим других.
Когда же через несколько лет он наконец вышел на свободу, ему пришлось еще десять лет отбыть условно. Тогда-то он и переехал в Лос-Анджелес, где стал жить со мной. Я только начинала работать в кино, и мы только что закончили «Вспомнить все». Майк бы с радостью взялся за какую-нибудь работу, но никто не хотел нанимать бывшего заключенного. Он свое отсидел, и это были ужасные годы в ужасном месте. А что теперь? Жизнь его была полностью разрушена. Ему было уже не расплатиться по счетам. А счета все росли, и так продолжалось до бесконечности. Люди от этого сходят с ума. Я столько раз видела, как он пытается завязать, причем у него получалось, он так старался быть хорошим парнем. А потом все снова разваливалось. Мол, зачем все это? Кто будет уважать такого человека? Сейчас-то он на коне, готовится к выпуску альбома и снимает фильм в Бразилии. Его альбом – не только о нем, но и о других вроде него. Это красивая и важная работа. Вот только хватит ли ее, чтобы расплатиться за прошлые прегрешения? Позволит ему общество? Сможет ли он заново обрести себя как человек, как мужчина?
Мой отец никогда не переставал любить его или работать с ним, верить в него. Думаю, так поступают хорошие люди. Они растут и учатся.
Жизнь так устроена: она отвечает на наши вопросы и кое-чему учит нас, пока мы учим других. И все же тех, кому хватает храбрости рискнуть, осуждают. Нас сразу клеймят, нам сразу присваивают ярлык – ярлык, к которому прилагается ответственность и определенное значение, причем тот, кто произносит слово, и тот, кого оно призвано обозначить, могут понимать его совершенно по-разному. Что значит быть преступником, кинозвездой, плотником, генеральным директором благотворительного фонда? Что значит быть поэтом, гуманистом, охотником, жертвой волчанки? Что значит быть старшим братом, стервой, мужем, сестрой? Что значит быть героем, неудачником, лидером, победителем?
Лично мне жизнь дала ответы на многие из этих вопросов. На самом деле она же и задала мне многие из них. В буддизме есть такое понятие – коан, когда вопрос задают, только чтобы породить еще больше сомнений. Каждый сталкивается в своей жизни с таким вопросом. Он либо определяет ваше становление, либо разрушает вас. Мой сломил меня и заново собрал воедино. Так я обнаружила, что в подобных случаях вопрос порой и является ответом.
Работа
Когда я росла, вопрос о том, работать или нет, даже не стоял. Работали все. Конечно, мой папа не хотел, чтобы его жена работала; он был старомодным и не хотел, чтобы ей приходилось делать еще больше: она и так воспитывала четверых детей и содержала в порядке нашу гигантскую ферму. Кроме того, она помогала ему чистить, разделывать, консервировать и хранить оленину, крольчатину, птицу и рыбу, чтобы нам было что есть в холодные месяцы. Но все остальные в семье должны были работать.
Майк начал разносить газеты еще маленьким, а я ходила по домам, продавая кастрюли и сковородки, чтобы выручить денег и обеспечить маму новой кухонной утварью. Я купила ей электросковородку и гриль[73] с тефлоновым покрытием, который каждые выходные производил фурор. Я продавала все, что могла найти в журналах.
Еще я участвовала в конкурсах художников журнала Reader’s Digest[74], а потом заставала дома какого-нибудь парня, убеждающего маму отдать меня в художественное училище. Проблема была в том, что я врала насчет своего возраста. К участию допускались подростки, а мне было только одиннадцать. Так что, когда на пороге появлялась девочка, далекая от подросткового возраста, никто особо не радовался. Удивлялись, но не радовались. Очевидно, у меня был какой-то талант – достаточный, чтобы прохвосты из художественного училища пытались облапошить мою маму, но недостаточный, чтобы взять на обучение одиннадцатилетку.
Когда я росла, вопрос о том, работать или нет, даже не стоял. Работали все.
За свои годы я повидала немало подобных типов у дверей нашего дома: продавцов косметики Mary Kay[75], продавцов энциклопедий, продавцов пылесосов, ребят, ежемесячно доставлявших нам чистящие средства. Большинству из них мама давала высказаться. Думаю, так у нее было с кем поговорить, она ведь очень рано вышла замуж. А еще она была настолько хороша собой, что продавцам наверняка тоже приятно было с ней побеседовать. У нее были темные волосы, белая кожа, голубые глаза, как у хаски, и красная помада – подражая ей, я пользуюсь этим цветом по сей день. Но в нашем доме не было ни пятнышка. Так что ничего из предлагаемых товаров маме не требовалось.
Впрочем, когда мне было лет двенадцать-тринадцать, она решила начать распространять Avon[76], и это было очень круто, ведь теперь я могла «позаимствовать» у нее пробники губной помады жуткого кораллового цвета и красить губы на автобусной остановке. О, я считала себя такой шикарной и взрослой, с гордостью эффектным жестом выуживая из кармана один из этих крошечных белых тюбиков. Моя мама была все время при деле, но при этом читала «Страх полета»[77] – я знала об этом, она прятала его на холодильнике. Еще она начинала почитывать Глорию Стайнем[78]. Вот это было очень интересно. Дело в том, что я и сама читала, читала все, что под руку попадалось.
Так что я стала оставлять на видном месте кое-какие книги, чтобы они попались маме на глаза. Так я оставила «Пророка»[79] и хлебные крошки. Я оставила на журнальном столике Cosmopolitan. Мы ни о чем не говорили, но при этом становились сильнее и свободнее – молча, осторожно, без лишних обсуждений.
Тем не менее мама отвезла меня на «Девушку Джорджи»[80] с Линн Редгрейв[81] в кинотеатре под открытым небом. Никогда не забуду, как я наблюдала за Джорджи в исполнении Линн, за ее попытками открыть себя, после чего она в конце концов решает, что нравится себе такой, какая есть.
Как только я стала достаточно взрослой, чтобы получить хоть какую-то работу, я начала работать, и мама подвозила меня куда нужно. Я работала в McDonald’s: сначала меня поставили на картошку фри, потом на молочные коктейли, потом на пироги, а потом на кассу. Менеджеру, который казался мне тогда очень старым, вероятно, было около тридцати, и он постоянно меня домогался – в итоге я ушла (или, может, он меня уволил, или и то и другое). Тогда я устроилась на работу в загородную закусочную Bob’s Big Boy[82]. Там я занималась пирогами: начиняла их мерзкими полуфабрикатами. Потом я стала помощником официанта (помощниц официанта в то время не было). А чуть позже официанткой – мне начали доверять клиентов.
Все шло отлично: я всегда любила вызов. Мне хотелось обслуживать еще больше столиков. Мне нравилось, что я могла удержать на руке сразу несколько тарелок, нравилось гонять по ресторану и осознавать, что я хороша в своем деле. Даже несмотря на то что чаевые зачастую составляли четвертак или пятьдесят центов. Меня любили, и скоро я стала старшей официанткой в ночное время и ночным менеджером.
При этом я не отставала по учебе и участвовала в конкурсах красоты нашего округа, они давали шанс получить стипендию. Забавный факт: Джон Бруно, мой одноклассник из старшей школы, игравший на барабанах на одном из таких конкурсов – он был моим аккомпаниатором в 1976-м, когда я эффектно читала по памяти Геттисбергскую речь[83] (это как раз был год ее столетия), оказался реквизитором в сериале Райана Мерфи «Рэтчед», где я недавно снималась. Я его подкалывала и флиртовала с его сыном.