Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 15)

Я же продолжила работать и учиться. Моя дисциплина стала еще жестче, желание помогать другим женщинам – еще сильнее. Я была из числа выживших, а потому всегда гордилась работой, за которую бралась.

Первую крупную работу я получила еще в годы учебы: я управляла бильярдной и была поваром в буфете. Сначала все думали, что девчонке с таким не справиться. Вот только я прилично играла в бильярд и могла здорово накостылять кием, а еще умела в рекордный срок сообразить что-нибудь поесть. И до сих пор умею.

Мне ужасно нравилось работать в бильярдной: когда посетителей было мало, я делала уроки за барной стойкой и всегда могла накормить соседку по комнате. У нас была отличная квартира. Каждая из нас жила своей жизнью, и мы работали как лошади, чтобы выжить.

Потом мне предложили работу получше – в ресторане при гостинице Holiday Inn: официанткой в ночную смену, а по совместительству – менеджером. Помимо того, что само заведение было высокого класса, тут были и другие преимущества. Поскольку это было самое приличное место для ночлега в нашем студенческом городке, все проезжавшие мимо актеры останавливались именно здесь. Так что я готовила им еду, и порой мне удавалось побеседовать с ними после выступлений. Я очень хорошо помню, как разговаривала с Джорджем Бенсоном[88] после концерта. Я была большой поклонницей джаза, а о самом Бенсоне даже писала сочинение. Это была очень воодушевляющая встреча.

Впрочем, лучшим из всех моих клиентов был местный священник, который часто заглядывал под вечер пропустить бокальчик. Это был чудесный человек и потрясающий собеседник. За годы путешествий я обнаружила, что религиозные служители – самые образованные и самые вдумчивые люди, так что, когда я хочу с кем-то поговорить, остановившись в отеле, именно к ним я и подсаживаюсь. Католики ли они, протестанты, иудеи, мусульмане, буддисты – неважно. Если человек предан вере и знаниям, он обычно оказывается в высшей степени просвещенной личностью, особенно если его преданность доброте ничуть не меньше, чем преданность богу.

Я всегда хотела построить карьеру в киноиндустрии. Кино меня завораживает. Сначала я думала, что стану режиссером, понятия не имея, что женщин в эту сферу не приглашают. Разумеется, едва взглянув на меня, люди тут же рассказывали, что мне нужно делать. Я же была просто счастлива найти способ выбраться из своей дыры и двигаться к собственным целям, так что соглашалась на любые предложения.

Родители, впрочем, ни за что бы не сочли подобную карьеру хорошим вариантом, если бы брат не увяз в наркоторговле и сопровождающем ее насилии настолько глубоко, что это повлияло на жизнь всей семьи. До этого от одной только мысли, что мой интеллект будет растрачен на такую легкомысленную профессию, папа наверняка слетел бы с катушек. Зато став свидетелями того, с какой невероятной жестокостью арестовывали Майка и его партнеров по бизнесу, как избивали и убивали их жен, родители стали подумывать о том, чтобы увезти меня из города. Я, разумеется, согласилась, да и у меня были на то свои причины.

Мама увидела Эйлин Форд[89] в «Шоу Мерва Гриффина»[90], и вдруг появился человек, чей опыт был для нее понятен и близок. Быть моделью, судя по всему, значило иметь настоящую работу и даже собственного директора. Это было не столь эфемерное занятие, как актерство, а мне большего было и не нужно. Думаете, она позвонила в Ford Models, записалась на встречу? Думаете, мы знали, куда надо поехать, что надо делать? Не-а. Мы упаковали все свои вещи в старые чемоданы и отправились погостить к моей безумной тетушке в Нью-Джерси.

Мы нашли координаты агентства в справочнике «желтые страницы»[91]. Сели в автобус, поехали в город и пришли по указанному там адресу – удивительно, что две провинциалки вообще нашли это место, да еще и встретились с самой Эйлин. Она сказала, что меня нужно заставить бегать вверх-вниз по лестнице, по которой я только что поднялась, чтобы сбить с моей задницы лишний жир. Но согласилась взять меня на работу. Я понятия не имела, как это воспринимать.

Мы с мамой – матерью, как я ее в ту пору называла – решили встретиться еще с парочкой агентов. И отправились на встречу с Вильгельминой Купер[92]. Она оказалась невероятно великодушной и объяснила, почему именно Эйлин хотела меня заполучить и почему хотела, чтобы я избавилась от жирка, выдающего деревенскую девчонку. На голове у нее был шелковый шарф, и, как я вскоре выяснила, она умирала от рака.

Она общалась со мной тепло и уважительно и дала прекрасный совет. Я подписала контракт с Эйлин и переехала к одному из ее агентов.

Ролевые модели

Когда я уехала из дома и перебралась в Нью-Йорк, папа дал мне клочок бумаги – вырезку из газеты размером примерно дюйм на дюйм[93] – со статистикой Бейба Рута[94]. Там было сказано, что у него было немало аутов[95], но показатель отбивания – выше всех. И папа сказал: «Дорогая, главное – убедись, что ты всегда готова отбить».

Что ж, я люблю бейсбол, да и кто не любит Бейба? Я повсюду носила с собой этот клочок бумаги, и даже сейчас он хранится в моей библиотеке. У меня было столько аутов! Впрочем, мой показатель отбивания неплох и со временем становится все лучше.

Отец научил меня значимости трудовой дисциплины. Когда мы были маленькими, он работал на заводе в часе езды от дома, и смены у него были скользящие. Это значит, что одну неделю ты работаешь в первую смену, с утра до пяти вечера, затем на следующей неделе ты работаешь во второй половине дня с двух часов и примерно до одиннадцати вечера, а потом третью неделю ты работаешь с одиннадцати вечера до утра. Когда наступает следующая неделя, все повторяется сначала. Он работал так много лет.

Так я научилась вкалывать. Так я научилась уважению.

Я уважаю своего отца.

Еще я люблю своего отца, но это теплое чувство пришло позже. Намного позже.

Помню, все время, что я училась в начальной школе, я каждый вечер ждала, когда он придет домой, сидела, ссутулившись, на верхней ступеньке лестницы, на алом ковре, который так хотела моя мама. У нас почти не было денег, и все же она выбирала самые интересные варианты предметов интерьера. В гостиной стоял огромный изогнутый черный диван – на вид с каракулевой обивкой – и кофейный столик светлого дерева на золотистых ножках – сделан он был в стиле Джетсонов[96]. Желтая оттоманка из искусственной кожи перед камином и, разумеется, корпусный телевизор с тремя каналами. А еще тот алый ковер, на котором я ждала возвращения папы с вечерних смен в цехе Эрни (когда он вышел на пенсию, ему подарили медную зажигалку с гравировкой). Добирался он к полуночи.

Я хотела посмотреть, что сделает мама. Как она его встретит? С любовью, анекдотами и поздним ужином или с раздражением и рассказами о том, что я сделала недостаточно хорошо или неправильно? Мне надо было знать, чтобы подготовиться. Потому что, если я что-то делала не так, отец закипал, да так, что мог подняться по лестнице, схватить меня, потащить вниз или швырнуть на пол перед собой. После этого я должна была переделать то, что не удалось с первой попытки: вымыть машину, если колпаки ступицы блестели недостаточно ярко, постричь газон, если пропустила клочок, или вымыть полы, или что-то там еще. Соседи зачастую приходили проверить, не случилось ли какой катастрофы.

Разумеется, это было гораздо лучше, чем в те дни, когда он работал в первую смену, а моя мать стояла спиной к комнате и лицом к раковине, пока он тащил меня через кухню в подвал, где ремнем выбивал из меня всю дурь. Я быстренько сообразила, что к чему, и начала пораньше принимать душ, надевать сорочку и розовый пушистый халат. В этом случае можно было засунуть в трусы большую книжку в мягкой обложке, и никто об этом не догадывался.

Так продолжалось до тех пор, пока я не стала абсолютно уверена, что не совершала того, за что меня наказывали, и вот тогда я потеряла всякий страх, меня уже ничто не тревожило. Честно говоря, я и чувствовать что-либо перестала. Я попросту считала своего отца слабаком. Он орал у подножья лестницы, требуя, чтобы я спустилась. Мама стояла рядом с ним. И я начала спускаться – максимально медленно, глядя им обоим в глаза, не разрывая зрительного контакта. Я подошла к нему и спросила: «В чем дело? Тебе надо снова ударить меня, чтобы почувствовать себя мужчиной?»

Я уважаю своего отца. Еще я люблю своего отца, но это теплое чувство пришло позже. Намного позже.

Мне было четырнадцать. Отец заплакал. Я сказала, что не люблю его. Что никогда его не любила. Что никогда не полюблю. Я была такой холодной, такой спокойной. Он был просто разбит. Больше он никого из нас не тронул. Никогда.

Я освободилась. От обоих. С этого момента я была сама себе хозяйка.

Это не мешало мне по-прежнему приходить домой, общаться с ним и все так же жаждать его одобрения. Он был моим отцом. Я возвращалась домой из Нью-Йорка – а потом и из Лос-Анджелеса – и спорила с ним о политике, о войне во Вьетнаме, об Аните Хилл[97]. Когда я говорила об Аните Хилл, меня было не унять. Я отказывалась носить бюстгальтер. Однажды перед ужином отец заявил, чтобы я даже не смела садиться за стол без бюстгальтера, так что я поднялась наверх, надела мамин лифчик поверх своей сельской блузки, спустилась, села за стол и спросила: «Ну, теперь-то мы можем поесть?»