Шэрон Блэки – Сказочные женщины: Баба-Яга, Снежная королева и другие персонажи фольклора разных стран (страница 2)

Но на самом деле вы решаете продать волчью шкуру и хорошо заработать на этом. И ведь даже не пришлось свежевать волка: шкура уже была готова к продаже. А женщина-волк увидела, что ее шкура пропала, и заревела.

А вы смеетесь.

Ха-ха-ха.

Допустим, женщина-волк забеременела и в итоге родила человеческого детеныша. Который в утробе убил свою сестру, надежду.

Нравится вам такая сказка? Ну нравится же! Хотя кажется, что сейчас-то вам уже совсем не смешно.

Что ж, тогда представляем дальше: человеческий детеныш слышит, как люди шепчутся, что на самом деле его мать – волчица. И он спросит: «Мама, а ты волчица?»

«Какая чепуха», – ответит мать и отвернется.

И чадо задаст этот же вопрос отцу. Тот ответит утвердительно. Ребенок спросит: «Где же волчья шкура?» Отец ответит, что продал ее.

У малыша возникнет вопрос: может, он тоже волк? Он спросит у матери, как найти его волчью шкуру. Допустим, она скажет, что только она может показать ему, как эту шкуру найти, но лишь тогда, когда сама станет волчицей. Мальчик плачет.

А вы смеетесь в третий раз.

Ха-ха-ха.

Отец посылает мальчика в дом проповедника. Берет свежую шкуру оленя и корзину булочек. Ребенок чувствует запах своей матери, но она дома. Он принюхивается, идет по следу. Своим волчьим носом он находит волчью шкуру, брошенную на деревянную скамью проповедника. Он прибегает домой и говорит матери: «Мама, мама! Я знаю, где твоя шкура!»

Да, женщина-волк потеряла свою шкуру, но у нее остались волчьи кости. Да, потеряла шкуру, но волчье сердце осталось. Да, потеряла шкуру, но остались волчьи глаза. Допустим, она прокралась в темноте, пока муж был на охоте, забралась в окно дома проповедника, да и украла шкуру. «Шкура, назад!» – говорит она. И шкура надевается на нее, тянется к ней, обволакивает ее, плотно сжимает. Нежно касается ее, как возлюбленный, и она дрожит. Шкура дальше покрывает все ее тело, спину, бедра. Мягко обвивается вокруг шеи и успокаивает израненное сердце.

А охотник приходит домой и обнаруживает, что жены там нет, но на кухне сидит волчица. С волчонком рядом. Она рычит и обнажает клыки. Такого вы точно не ожидали.

И именно волк смеется последним.

Ха-ха-ха.

Последний настоящий мужчина

Он уже должен был спуститься с холма, слишком уж долго его не было. Она отворачивается от окна и вытирает руки кухонным полотенцем. За эти годы она научилась не волноваться. Вернее, не суетиться. Больше всего на свете он ненавидит суету. Но уже прошло три часа с тех пор, как он ушел, а она все еще не слышала выстрела.

Жаль, что он ушел сегодня. Сегодня его руки все еще были красными от рытья могилы для старого пса под вчерашним ледяным дождем. Сегодня у него на душе было так тяжело, что она не уверена, смогут ли его старые ноги, которые и сгибаются-то с трудом, донести его до вершины холма. Ему и раньше-то было нелегко, но он нашел способ бороться с этим состоянием: стиснуть зубы, выпрямить спину и подставить ветру свою крепкую, как гранит, грудь. Но она знает, что сейчас все по-другому. Увидела утром, как он изменился, вернувшись из сарая: там он кормил домашних животных, и компанию ему составлял только молодой Руарид. Да, это собака, но не та. Совсем не та. Не тот пес, что ему нужен.

Да, именно тогда она увидела, действительно увидела, словно впервые, что он и в самом деле постарел. В этом возрасте все, что ему дорого, все, что удерживает его на плаву, либо навсегда изменилось, либо неизбежно угасает. Старый уклад почти утратил смысл, который вряд ли когда-нибудь вернется. Почти все земельные участки вдоль этой узкой прибрежной дороги скупили приезжие, многие из которых «отошли от дел». От каких же, интересуется она… От жизни? Землю возделывать сейчас никто не хочет: люди просто хотят сидеть и смотреть на воду из своих панорамных окон. Они называют это видом, словно могут узнать это место только благодаря глазам. Будто эти самые глаза могли бы помочь им разглядеть хоть что-то. Его родные и близкие в течение долгих лет умирали рядом с ним, и порой кажется, что он останется один-одинешенек, когда наступит конец света. Святой, чья святость меркнет; подневольный пережиток навсегда ушедшего образа жизни. Совсем как в том стихотворении, которое она читала много лет назад, о каменной статуе, одиноко стоящей среди бескрайней пустыни и медленно растворяющейся в зыбучих песках неумолимого хода времени.

Возможно, он действительно крепок, как скала. Мягкотелым его не назовешь, но тихим и спокойным он точно был. Надо сказать, что им было хорошо вместе. Он не из тех, кто показывает свои эмоции, но кто из мужчин его поколения вообще это делал? Сейчас в моде проявлять эмоции ни с того ни с сего. Она этого не понимает, не видит в этом необходимости. Если бы сейчас были живы их дети, она бы смогла разобраться в этом дивном новом мире, который вмешивался и разрушал все сакральное, что осталось у предыдущего поколения. Возможно, будь у них внуки…

Да, они не понаслышке знают, что такое утрата, но разве не так устроена жизнь? Победы и поражения, потери и приобретения – и все это повторяется раз за разом, год за годом, так же стабильно, как сменяются времена года и Земля вращается вокруг Солнца. Утраты были и более тяжелыми, нежели смерть старого пса. Калум, Фолклендские острова. Уже сорок лет прошло. Он пережил смерть сына, почему бы и потерю пса не пережить?

Калум. Ей нельзя думать о Калуме. За все эти годы она уже достаточно много о нем думала. Скрывала свою боль, чтобы не разбередить его раны. Испытывал ли он когда-нибудь то же, что и она? Ему и в голову бы не пришло рассказать ей о том, каково ему. А она знала, что его не нужно ни о чем расспрашивать. Она понимала свою роль в их странной сделке, называемой браком. В этом мире ей еще многое предстояло узнать.

Она снова смотрит на часы – почти одиннадцать.

Он не сомневался, что она уже переживает за него. Ах, она пытается скрыть это, но он знает свою жену. Она думает, что он не замечает ее беспокойства: как она нервно сжимает кулаки, неловко улыбается, но тут же подавляет улыбку; рефлекторно сглатывает. Он все видит, но что ему с этим сделать? Ведь не может же он защитить ее как от тревоги, так и от всего остального, происходящего в этом безумном мире. Не смог защитить ее от смерти Калума много лет назад. Не смог спасти ее, даже ее боль разделить не смог. Не знает, как это делать, никогда не знал. Так и не научился. А теперь уже слишком поздно.

Он поднимается на гребень, осторожно ступая по топкой земле и зарослям дремлющего камыша, чтобы не увязнуть в болотах слишком глубоко. Внезапно резким карканьем тишину нарушает серая ворона, и он аж подпрыгивает. Боже ж ты мой. Прежде его было не так легко напугать. Но и медлительным он раньше никогда не был. И старым. Его дрожь берет, он плотнее закутывается во влажную твидовую куртку, вдыхая знакомый запах мокрой шерсти старого пса.

Без этого пса все не так, как раньше. Все изменилось. Сегодня утром он встал, и молодая собака была рядом и подпрыгивала от радости, увидев его. Но все было иначе. У него больше не хватает терпения общаться с малышами: они требуют слишком много внимания и отнимают слишком много сил. Именно старому псу с годами удалось завоевать его сердце. Спокойному псу, крепкому, выносливому. Который зимним утром всегда был с ним в сарае, чтобы покормить овец, а затем на склоне за домом, чтобы покормить кур. Да, он был замечательным псом. И отличной пастушьей собакой.

Мелкий дождик не прекращался со вчерашнего дня, хотя сегодня было немного теплее, чем вчера, когда он копал могилу. Он был рад ощущать острую физическую боль, пронзавшую его старое тело каждый раз, как он зачерпывал землю. Стиснув зубы, он поворачивался спиной к ветру. И продолжает копать, дальше и глубже. Разве не так все устроено? Разве когда-то было иначе?

Ах, но сейчас он устал и постарел. Старый, старый человек. Больше не хочет копать, хочет лишь отдохнуть. Именно так он представлял свою старость. Для пущего комфорта не помешают несколько овец, чтобы держаться на плаву, и старый пес рядом, чтобы чувствовать чье-то тепло. Не этот молодой, бешено скачущий зверь: Руарид, несомненно, в свое время станет хорошей собакой. Но он просто не хочет видеть, как другая собака вырастет, постареет и умрет. Духу не хватит. По правде говоря, он этого не вынесет, и так на протяжении всей жизни людям столько всего приходится выносить, не правда ли? Но порой кажется, что его борьба будет вечной: еще одно поколение собак состарится и умрет, а он все равно останется здесь.

Он знает, что не должен жаловаться. У него хорошая жизнь. После утренних дел на ферме он всегда возвращается в теплый дом, к миске горячей каши и тихому, успокаивающему присутствию своей жены.

Своей жены. Прекрасной, таинственной жены. Это слово до сих пор кажется ему странным. Он рос и взрослел без женщины: его мать умерла, когда ему было шесть лет, и кроме дома, полного молчаливых мужчин, у него не осталось ничего. И даже после стольких лет в браке она по-прежнему остается для него загадкой. Его все еще удивляет, что она ждет его дома, спокойно и нежно улыбаясь, пытаясь избавить его от забот. Он понятия не имеет, откуда она на самом деле появилась. Как и о том, что творится у нее в голове.