Шеннон Морган – Её цветочки (страница 36)

Она спустилась на первый этаж, схватила поднос с чистящими средствами и принялась убирать дом в попытке навести порядок в том хаосе, который царил в ее голове и состоял из обрывков мыслей, неясных догадок и сумбурных идей. Но сколько бы она ни чистила, сколько бы ни терла, у нее все равно было такое чувство, будто в воздухе витает тревога, а от стен исходит холодная враждебность.

Она убрала чистящие средства на место и спаслась бегством, выйдя в сад, чтобы выместить свою маету на деревьях и кустах, которые она в этом году еще не обрезала. Схватив ножницы для обрезки веток, Фрэнсин вошла в лабиринт из рододендронов и остановилась как вкопанная. И затаила дыхание, чтобы не упустить воспоминание о Бри, такой Бри, какой она была когда-то, – живой, полной жизненной силы и желающей ей что-то показать.

Бри повернулась, прижала палец к губам, затем выбежала из сумрака лабиринта на солнечный свет и по широкой лужайке побежала к дому. Фрэнсин поспешила за ней. Бри открыла парадную дверь, затем тихо затворила ее за ними.

Бормотание… Голос мамы. Севший, напряженный… Боязливый.

Бри взяла пятилетнюю Фрэнсин за руку и на цыпочках прошла через вестибюль. Они остановились перед закрытой дверью главной гостиной, едва дыша.

Свистящие шорохи, похожие на шепот, в котором нельзя разобрать слова…

Бри прижала ухо к двери и сосредоточилась, сморщив лицо…

Фрэнсин ощутила острую боль. Ее сосредоточение на двери гостиной рассеялось, шорохи впитались в стены – и ее снова окружила реальность.

Она посмотрела на свою руку – на кончике ножниц для обрезки веток виднелась капля крови, поскольку она слишком сильно сжала их в кулаке.

Судорожно вздохнув, Фрэнсин попыталась вернуть воспоминание, но оно уже рассыпалось на разрозненные нити, оставив в ее сознании только смутное ощущение тревоги.

Она услышала тихое тиканье, едва различимые скрипы дома, но ей показалось, что его внимание направлено внутрь него самого, а не на нее и не на дверь главной гостиной. У нее возникло чувство, будто ее дом поворачивается к ней спиной, и она едва не вскрикнула от мучительного всепоглощающего ощущения отчужденности.

Фрэнсин сбежала в сад, в самый дальний его конец, и повернулась, чтобы посмотреть на свой любимый дом. Может, он пытается ей что-то сказать? Открыть какую-то тайну, такую ужасную, что…

– Перестань, Фрэнсин! – закричала она небу и длинным теням, протянувшимся по лужайке.

Досадливо фыркнув, повернулась к дому спиной и, сделав над собой усилие, вернулась к своему воспоминанию, пытаясь прибегнуть к логике и здравому смыслу. Она видела Бри, но видела глазами пятилетней девочки, смотрящей снизу вверх на старшую высокую сестру. Должно быть, это происходило незадолго до того, как Бри погибла. Но почему к ней пришло именно это воспоминание? Ведь оно, кажется, ни к чему не имеет отношения, оно лишено определенности…

Фрэнсин снова направилась к рододендронам, надеясь, что они опять пробудят в ней это упущенное воспоминание. Но, обогнув дом, в замешательстве остановилась перед увядшим ломоносом, которым была увита стена. У глицинии, растущей над ним, появился новый трельяж[14]. Трельяж, которого она никогда прежде не видела.

– Тодд Констейбл! – прошипела она.

– Вы так произнесли мое имя, что я начинаю думать, а не убрать ли этот трельяж.

Фрэнсин резко повернулась.

– Почему вы вообще поместили его сюда, ведь я вас об этом не просила?

– Ваша глициния вилась поверх ломоноса, а мне всегда нравился ломонос. Он должен быть виден во всей своей красе, когда начнет цвести, а не быть скрытым, даже если его скрывает такой красивый вьюнок, как глициния.

Фрэнсин уставилась на него, гадая, не смеется ли он над ней.

– Вы могли бы сказать спасибо, – мягко добавил Тодд.

– Спасибо, – пробормотала Фрэнсин, но в ее устах это «спасибо» прозвучало немного нелюбезно. – И спасибо, что вставили стекла в окна маленькой гостиной, – добавила она. Ей было нелегко благодарить людей – редко бывало нужно говорить кому-то спасибо.

– Вообще-то, их вставил Киф. Он успешно учится и сделал хорошую работу.

– А где ваш фургон? – спросила Фрэнсин, поскольку не слышала звука мотора. А ей не помешало бы заранее услышать, что Констейбл уже здесь.

– Сейчас чудесный вечерок, вот я и решил пройтись. Киф задержится на работе, а затем поведет фургон сам. Ему нужно больше практиковаться. – Тодд улыбнулся. – Вы не хотели бы погулять?

– Я сегодня уже гуляла. – На самом деле Фрэнсин не гуляла, а бежала, но ни к чему говорить Констейблу, как и где она провела свой день.

– Тогда вам, возможно, захотелось бы показать мне ваш сад.

Фрэнсин хотела было найти отговорку, но затем все-таки кивнула. Она гордилась своим садом, однако ей редко представлялась возможность похвастаться им.

Какое-то время они шли молча, затем Констейбл сказал:

– Я прочел газетные заметки, которые нашел Киф. – Это было наводящее утверждение, но его низкий голос был мягок и располагал к откровенности. – Должно быть, это было ужасное время для вас и вашей семьи.

Фрэнсин пожала плечами с безразличием, которого она вовсе не чувствовала.

– Я ничего из этого не помню. Мне тогда было пять лет.

Они опять пошли молча. Фрэнсин была не уверена, что она готова с кем-то говорить о своей семейной трагедии. Все это было слишком личным, слишком обескураживающим… а Констейбл как-никак был ее постояльцем. Даже если б она испытывала потребность излить душу, которой отнюдь не ощущала, ей совсем не хотелось, чтобы Констейбл счел ее сумасшедшей.

– Но ведь вы начали что-то вспоминать, не так ли? – так же мягко сказал он. – В тот вечер, когда подошли к колодцу… Полагаю, это тот самый колодец?

Фрэнсин заколебалась, затем кивнула.

– Да, в моей памяти воскресают какие-то обрывки. Но я даже не уверена, что это настоящие воспоминания. Я вспомнила, что находилась в колодце, но помню только то, что там было темно и что Бри говорила мне не шевелиться и не шуметь. – Эти слова вырвались у нее сами собой.

Констейбл остановился как вкопанный.

– Вы тоже были в колодце? В газетах об этом ничего не было.

– Знаю. Я нашла полицейского, который первым прибыл на место. Меня достали из колодца вместе с Бри и Монтгомери. Я понятия не имею, почему в газетах нет об этом ни слова. И могу только полагать, что на этом настояла моя мать – возможно, для того, чтобы оградить меня от шумихи.

– А что вы делали в колодце?

Фрэнсин опять заколебалась. Как объяснить, что то немногое, что ей известно, основано всего лишь на предположениях, подтвержденных лишь призраком Бри?

– Не знаю. Мне приходит в голову только одно – что Монтгомери упал в колодец, и мы с Бри залезли туда, чтобы вытащить его.

– Но почему Бри говорила вам, чтобы вы не шевелились и не шумели?

Фрэнсин молчала. Было странно слышать, как кто-то говорит о Бри вот так, буднично, как говорят о реальном человеке.

– Не знаю. Да, теперь, когда вы заговорили об этом, это и впрямь кажется мне странным. Возможно, мы играли в какую-то игру…

– Играли в колодце, да еще и с младенцем? – Тодд фыркнул. – У детей отлично развит инстинкт самосохранения, как бы малы они ни были. Мои дочери орали бы как резаные, окажись они в колодце.

Фрэнсин прикусила губу, пытаясь мысленно продлить воспоминание о том, как она находилась в колодце. Там было темно и тихо… Там с ней была Бри, шептавшая ей на ухо…

Она досадливо замотала головой, сознавая, что на нее смотрит Констейбл. И невесело улыбнулась.

– Больше я ничего не помню, только то, что там было тихо и темно… Я всегда боялась этого колодца. По крайней мере, теперь я знаю почему. Мне бы очень хотелось вспомнить больше.

Он понимающе кивнул.

– А почему вы решили разыскать вашего отца именно теперь, когда он, скорее всего, уже умер?

Эта внезапная смена темы заставила Фрэнсин вздрогнуть. Она открыла было рот, чтобы сказать Констейблу, что ее отец точно умер, поскольку его призрак проник в дом, затем закрыла его. К своему удивлению, Фрэнсин поняла, что не хочет ему лгать. Да, большинство людей считают ее эксцентричной, и, наверное, он тоже, но правда слишком странна, так что вряд ли он ей поверил бы… Или хуже того: он бы ей поверил и тут же собрал бы свои вещи и съехал. А ей не хотелось, чтобы он уехал, хотя Фрэнсин и не понимала почему.

– Меня одолевает любопытство, – ответила она. – Моя мать говорила нам, что он погиб от несчастного случая, а потом Мэдлин вдруг сообщила мне, что в наших местах вообще нет никаких записей о его смерти. – Пожала плечами. – Так что у меня есть скелет в шкафу, о котором я никогда и не подозревала, и мне хочется узнать об этом побольше. Хочется выяснить, что он был за человек, почему сбежал…

– И почему ваша мать вам лгала? – тихо докончил Констейбл.

Фрэнсин кивнула.

– Да, и это тоже. Ведь у нее не было причин лгать.

– Если только она не пыталась вас защитить.

– От чего?

– Она же была ваша мать, а матери всегда защищают своих детей… Не могла ли она защищать вас от того, что сделала одна из вас, ее дочерей?

– Например, от чего? Мы же были тогда маленькими девочками, а Монти еще даже не исполнилось года.

Констейбл кивнул, задумчиво опустив голову.

– В газетах писали, что полиция хотела разыскать вашего отца, – сказал он, когда они обошли по кругу почти весь сад. – Информации там было немного, но странно, что он исчез в тот самый вечер или ночь, когда двое его детей утонули. Тот факт, что полиция разыскивала его и обратилась к гражданам с просьбой помочь в его розыске, наводит меня на мысль о том, что, по их мнению, он мог быть причастен к гибели детей. Могло ли случиться так, что он утопил ваших брата и сестру, а затем сбежал?