Шеннон Морган – Её цветочки (страница 19)

Мама улыбнулась.

– Ты еще слишком маленькая, чтобы быть чем-то помимо крокуса.

– Я большая! Мне уже три года!

Мама склонила голову набок и задумчиво посмотрела на дочь.

– Что ж, возможно…

Все затаили дыхание, потому что, когда мама объявляла, какой ты цветок, это всегда был торжественный момент. Все девочки оставили свои занятия и повернулись к Рози. Казалось, даже дом в нетерпении подался к ним, чтобы тоже поучаствовать в этом ритуале.

Бри выдохнула воздух, когда Рози нарушила молчание, нервно хихикнув.

– Она должна быть дельфиниумом, – сказала Виола. – Это веселый цветок, а Рози всегда весела.

– Или у нее может быть такой же цветок, как и у меня, – предположила Агнес.

Бри ухмыльнулась, злорадно отметив про себя, что Агнес все так же избегает называть свой цветок вслух, потому что не может правильно произнести слово «хризантема». Пожалуй, Агнес надо бы быть чертополохом, потому что она колючая и подозрительная. Наверняка мама просто проявила чрезмерную снисходительность, когда объявила ее хризантемой, которая, как известно, символизирует честность и правдивость.

Мама пропустила предложение Агнес мимо ушей.

– Да, думаю, дельфиниум подойдет тебе как нельзя лучше, потому что ты всегда весела и у тебя большое сердце.

Рози улыбнулась, позволив Виоле обнять себя, затем тоже начала кружиться на месте, глядя, как ее юбка расходится вокруг нее, словно крутящийся зонт.

– Думаю, Он ушел, – шепнула Инжирка, обращаясь к Бри. – Мама всегда становится веселее, когда Его тут нет, – добавила она, выказав свойственное детям странное понимание сути отношений их родителей.

Бри опять взглянула на дом. Возможно, ей просто почудилось, будто кто-то следил за ней, когда она находилась в главной гостиной. Пожалуй, ей следовало бы испытать облегчение, но у нее все равно продолжало тревожно сосать под ложечкой.

Надо бы окончательно увериться в том, что Его тут нет.

– Мама? Где… – начала она, но тут Агнес спросила: – А какой цветок у Отца?

Этот простой вопрос разрушил чары ленивого солнечного света и благоухания цветов. Мама напряглась. Прошло долгое время, прежде чем она повернулась к Агнес с напряженным, замкнутым выражением лица.

– Asclepias tuberosa, – тихо проговорила мама, будто говоря сама с собой.

Бри, нахмурившись, посмотрела на Инжирку.

– Что это значит? – прошептала она, поскольку Инжирка знала названия и значения всех цветов.

– Ваточник, – шепнула она в ответ. И хмуро и серьезно посмотрела на маму. – Это значит: «оставь меня».

Бри кивнула, свирепо и угрюмо.

– Мне бы хотелось, чтобы Он нас оставил.

– Думаю, мама тоже этого хочет.

Выражение лица мамы осталось таким же напряженным, когда она повернулась к дочерям и заметила их нервозность.

– Продолжайте делать свою работу, цветочки мои, – сказала она, затем поспешила к Монти и взяла его на руки, поскольку он заревел. Мэдди тоже начала плакать и еще крепче вцепилась в ее юбку.

Но никто больше не думал о работе. Рози и Виола перестали кружиться и, видя, что мама занята Монти и Мэдди, устремились к Бри. Агнес тоже подбежала к Бри, затем остановилась, удивившись тому, что она стремится к сестре, а не к маме.

– Успокойтесь, – сказала мама. – Его тут нет, так что вам незачем волноваться. Лучше всего продолжать заниматься делами.

И мало-помалу они и правда успокоились, но их спокойствие было порождено всего лишь тем, что все они были вместе, и это дарило им ложное чувство безопасности.

Глава 9

– Вы все еще здесь? – удивилась Фрэнсин.

Констейбл сидел неподалеку на могильном камне. Она совсем забыла про него.

Он кивнул, всмотревшись в ее лицо.

– Вы готовы идти?

Фрэнсин кивнула в ответ, вздохнув с облегчением оттого, что он не спросил ее, почему она стояла на коленях перед двумя надгробиями и плакала. Она бы не вынесла расспросов. Оцепенев от горя, о котором она и не подозревала, Фроэнсин пошла за Констейблом.

– Мне надо вернуться к работе, – сказал тот, когда они возвратились в сад. Он смущенно кашлянул и улыбнулся своим мыслям. – Я… Э-э… Я… Сегодня вечером вы будете дома?

Удивленная его вопросом, Фрэнсин кивнула.

– Я всегда дома.

– Вот и хорошо. Тогда до встречи. – И он пошел прочь.

Снова взявшись за ручки тачки, Фрэнсин покатила ее за дом. Здесь она остановилась и выглянула из-за угла, чтобы проверить, ушел ли Констейбл. Его уже не было видно.

Все еще чувствуя себя как выжатый лимон после своего эмоционального выплеска, она прибавила смущение к списку тех эмоций, которые предпочла бы не испытывать сейчас. Потому что Констейбл смущал ее, как никто и никогда.

Из леса неторопливо вышла корова Маккаби и ткнула ее в спину, выведя ее из задумчивости.

– Ты можешь подождать, – коротко бросила Фрэнсин и покатила тачку по саду в сопровождении простодушной Маккаби. Затем сложила опустевшие мешки в сарае, очистила тачку и прислонила ее к стене, не сознавая, что делает. И наконец покормила недовольно мычащую скотину.

Все еще погруженная в свои смятенные мысли, она вошла в дом. И остановилась в вестибюле. У нее опять возникло это чувство – ей стало не по себе. Дом не молчал – его стены гудели… Нет, не гудели, а тихо бормотали.

Фрэнсин приложила ухо к ближайшей стенной панели. Потемневшее от времени дерево было странно теплым. Она повернула голову и нахмурилась. Что это – неужели дом говорит с ней? Разумеется, она всегда чувствовала свое родство с этим домом, но понимала, что он неживой и что его настроения – это всего лишь… атмосфера, ведь говорящие дома – это из области психоза.

Бормотание передвинулось дальше по стене. Фрэнсин последовала за ним в сторону главной гостиной. И остановилась перед закрытой дверью, полная паутинного чувства страха перед чем-то ужасным, таящимся там. Здесь бормотание было громче, похожее на какой-то приглушенный яростный спор, хотя Фрэнсин не могла разобрать слова.

Она взялась за ручку двери и медленно повернула ее. Из-за двери пахнуло табачным дымом, застоявшимся и приторным.

С неистово колотящимся сердцем Фрэнсин отступила и прислонилась к противоположной стене, не сводя глаз с закрытой двери. Приглушенный спор превратился в чуть слышный шелест.

Чувствуя, что больше она этого не выдержит, Фрэнсин бросилась в тепло кухни. Она мысленно встряхнулась, но это не помогло ей сбросить гнетущее ощущение, неотступное, как тень. Скорее всего, это просто давала о себе знать устаревшая система отопления; Фрэнсин включала ее только тогда, когда у нее были постояльцы, ведь мазут был таким дорогим.

Лучший способ помешать своему бурлящему мозгу взорваться – это занять себя делом. Она поставила курицу в духовку и порезала несколько картошин. Затем вышла в огород, чтобы сорвать несколько поздних пастернаков и последние из побегов лука-порея. Замешкалась на пороге, затем медленно подошла к дубу.

– Бри, – тихо позвала она.

Ветки неистово качались под ветром, который поднялся вновь. Фрэнсин не могла сказать, там маленький призрак или нет.

– Я знаю, что с тобой произошло, – сказала она. – С тобой и Монтгомери. Я знаю, что мы сестры… Почему ты осталась? Почему не отправилась туда, куда уходят мертвые?

Дуб продолжал качаться; Бри не отвечала.

Фрэнсин прождала минуту, затем вздохнула и отнесла овощи на кухню, после чего принялась вымещать свою нервозность на луке-порее, нарезая его мелко-мелко и одновременно мысленно перебирая все то, что она узнала. Но и тогда, когда она наконец сунула пастернак к курице и положила порей в кастрюлю с кипящей водой, ее сознание ни на йоту не приблизилось к тому, чтобы понять, что к чему.

– Ужин готов? – спросила Мэдлин, войдя в кухню.

Фрэнсин повернулась.

– Почти, – резко ответила она и откашлялась. – Я думала, ты пошла погулять, – добавила она, надеясь, что ее лицо уже не выглядит таким заплаканным, как прежде.

– Да, я гуляла. Мне необходимо было выйти…

– В такую погоду?

Мэдлин пожала плечами.

– Это из-за дома. С тех пор как я приехала сюда, у меня такое гадкое чувство, будто он не хочет, чтобы я была здесь. – Она неловко улыбнулась, когда Фрэнсин скептически фыркнула. – Вот я и сходила в Хоксхед, чтобы посмотреть, изменилось там что-нибудь или нет. Ничего там не изменилось, все как обычно.

– А чего ты ожидала? Что мир поменяется тебе назло?

– Перемены еще никому не вредили. Тебе тоже не помешало бы кое-что в себе изменить, Фрэнни. И для начала притупить свой острый язык.