Шеннон Морган – Её цветочки (страница 18)
– А как насчет Мэдлин? – спросил Констейбл. – С ней вы близки?
– Нет. Мы с ней отдалились друг от друга. – Над уголком ее рта появилась ямочка, когда она сделала над собой усилие, пытаясь подавить эмоции. – Хотя, если честно, мы вообще никогда не были близки, даже когда были детьми.
Чтобы не дать Констейблу задать ей новые вопросы, она двинулась вдоль рядов могил. Тут имелся кое-какой порядок. Двадцатый век соседствовал с восемнадцатым, могилы семнадцатого века тянулись вдоль одной из сторон ограды, как будто тогдашние Туэйты считали, что те, кто умер раньше и умрет позже них, им не ровня. Самые старые могилы находились в глубине кладбища; их маленькие надгробия стояли косо, похожие на кривые зубы, и были почти полностью скрыты травой.
Отвлекшись от своих поисков, Фрэнсин остановилась между рядами могил и склепов Викторианской эпохи и в изумлении уставилась на них. Они были покрыты ковром из зимующих растений, разросшихся и образовавших гордиев узел из памяти, любви и печали. Хотя в это время года ни одно из них не цвело, каждое из этих растений разговаривало с нею на тайном языке, который она понимала: чистотел говорил о соединении семьи в загробной жизни, колокольчики и нарциссы – о го́ре, одуванчики – о хрупкости жизни, амарант – о вечной любви, и над всеми могилами плакала чахлая одинокая ива.
Над всеми, кроме одной. Ненависть. Потрясенная, Фрэнсин отшатнулась. Эта могила представляла собой всего лишь маленький бугорок без надгробия. Но каждое растение на нем вопило об ужасающей ненависти. Среди георгинов здесь торчал волкобой; Фрэнсин не было нужды видеть его цветы, чтобы знать, что они будут черными, как и подобный скелету розовый куст. Пижма и зверобой говорили о враждебности и злобе. Фрэнсин не сомневалась, что здесь также растут базилик и лобелия. Кто бы ни был похоронен в этой безымянной могиле, его ненавидели, ненавидели люто – и эта ненависть продолжалась и продолжалась, выражаясь в мрачной летописи, написанной языком цветов.
Содрогнувшись, Фрэнсин пошла дальше, пробираясь сквозь заросли толстых лиан и колючих стеблей. Но с каждым шагом она все больше возбуждалась; губы ее шевелились, когда она читала имена на надгробиях. Из-за охватившей ее нервозности Фрэнсин отчасти избавилась от своего страха перед этим кладбищем. Она почти не замечала Констейбла, который отодвинулся в угол и наблюдал за ней с недоумением на лице.
Фрэнсин остановилась перед последним из надгробий и, напрягшись, растерянно покачала головой.
– Их тут нет, – проговорила она.
– Кого тут нет? – спросил Констейбл, стараясь говорить осторожно, нейтрально.
– Бри и Монтгомери. Но они должны быть здесь! – пронзительно и горестно закричала она. – Мэдлин сказала, что они тут, а их тут нет!
– Они лежат вон там, – сказал Констейбл и кивком показал на укромный уголок, где друг к другу жались два маленьких надгробия. – «Бри Элизабет Туэйт, родилась тридцатого сентября шестьдесят первого года, умерла двадцать шестого июля шестьдесят девятого» и «Монтгомери Джордж Туэйт, родился девятнадцатого ноября шестьдесят восьмого года, умер двадцать шестого июля шестьдесят девятого»… Они прожили так мало… И оба умерли в один день.
Фрэнсин, спотыкаясь, приблизилась к их могилам и, упав на колени, неуверенно провела пальцем по выбитым на камне именам.
Констейбл отошел в глубину кладбища, оставив ее наедине с мертвыми. С ее мертвыми. С ее братом и сестрой, которые все это время находились здесь, в нескольких сотнях футов от дома.
Над этими двумя могилками склонилось красивое старое кизиловое дерево. Это было одно из самых любимых деревьев Фрэнсин; летом оно сплошь покрывалось кипенью эффектных белых цветов. На могилке Монтгомери росли крокусы, еще только проклюнувшиеся из земли.
По ее щеке скатилась слеза. Она так давно не плакала, что почти забыла, как это делается. Ее худое тело сотряслось от безмолвных рыданий, и стены, которые она так старательно возводила вокруг себя, начали разрушаться от потока эмоций, будто прорвавшего плотину.
– Прости меня, Бри, – прошептала Фрэнсин.
Она долго стояла перед могилами на коленях, и ее сердце щемила печаль оттого, что, если б не присутствие в ее жизни призрака Бри и не эти два надгробия перед ней, ей казалось бы, что брат и сестра никогда не существовали.
– Ромашка творная… творная… Бри? Что там за слово?
– Благотворная, – подсказала Бри и перевела взгляд с дома на маленькую сестру.
– Ромашка благотворная? – опять попробовала Рози.
– Да, почти всегда. – Мама улыбнулась. – Ромашка благотворна, ибо отвращает черные проклятия… А теперь повтори это три раза, чтобы запомнить.
Заложив руки за спину, сморщив лицо и обратив его к солнцу, как будто оно могло дать ей ответы, Рози послушно повторила древнюю формулу.
Таких формул, передаваемых от матери к дочери семейства Туэйт, было много, и все они были записаны в огромной старой книге, хранимой на кухне, снабженной водяными знаками и примечаниями, с приписками, сделанными множеством рук, и такой тяжелой, что Бри едва могла ее поднять. Мама называла ее Книгой теней. Бри нравилось это название. Оно говорило о секретах, а Бри любила хранить секреты. Но еще больше она любила вызнавать секреты других.
– А теперь скажи мне три вещи о ромашке, – сказала мама.
– Э-э… – начала Рози, прикусив губу. И, ища помощи, взглянула сначала на Бри, потом на Агнес. Та прищурила глаза, заметив, что первой Рози посмотрела не на нее, а на Бри. И, сжав губы, снова начала яростно пропалывать бордюр из зверобоя.
– Ромашка помогает заснуть, – подсказала Инжирка.
Из всех девочек она испытывала наибольшую тягу к растениям. Будь на ее месте какая-то другая из сестер, Бри приревновала бы, но, благодаря усердию Инжирки в саду и ее стремлению запоминать каждое слово мамы, для пятилетней девочки она обладала необычайно хорошим знанием растений. Сама Бри находила их скучными и учила их свойства строго в рамках требуемого.
– И она хороша при аллергии, – бросила Агнес через плечо, не желая, чтобы ее в чем-то опережала младшая сестра.
– Пойдем, Инжирка, – прошептала Бри, у которой редко получалось посидеть смирно дольше чем несколько минут. Ей хотелось бежать, бежать и никогда не останавливаться. Бежать прочь от этой тяжелой давящей атмосферы, которую не могло рассеять даже солнце. Оставить эту жизнь ради свободы, даже если ее украденная свобода продлится только несколько часов.
– Нет! Мама сказала, что она разрешит мне посадить фенхель. И я этого хочу. – Инжирка сказала это почти вызывающе, хотя она редко возражала против планов Бри.
Бросив быстрый взгляд на дом, Бри усмирила свои нервы и кивнула. Она знала, что больше ее Инжирка любит только маму. Она не обижалась на младшую сестру, ведь по характеру и натуре мама и Инжирка были так похожи, что их связывали более тесные узы, чем те, которые мама делила с другими своими детьми – иначе и быть не могло.
– Еще одно свойство, Рози… Нет, Фрэн, я знаю, что ты знаешь ответ, но ты должна дать Рози возможность ответить самой, иначе она никогда не научится, – сказала мама, когда Инжирка открыла рот, чтобы ответить.
– Тогда это займет целую вечность, – пробормотала Бри. Рози явно понятия не имела, что сказать.
– Она помогает от боли, – чуть слышно пробормотала Инжирка, – защищает от проклятий, укрепляет кости, помогает от отеков. – Она повторяла это снова и снова в тщетной надежде, что Рози услышит ее.
– Она помогает от отеков, – крикнула Бри, когда Рози начала играть со своей юбкой, явно утратив интерес к происходящему.
Рози улыбнулась Бри, затем подбежала по лужайке к Виоле.
– Мама? – позвала Виола, которая увлеченно кружилась на месте, глядя, как ее юбка раздувается колоколом вокруг нее, и совершенно позабыв о том, что ей надо нарвать на кладбище асфодели. – Мама, Рози по-прежнему крокус?
Рози с удивлением посмотрела на сестру.
– Я не крокус. Я роза, потому что меня зовут Рози.