Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 52)

В более крепкий сон.

Они обитают в межзвездных пространствах, парят в протяженностях, о которых лишь мечтают ученые, а астрологи не смеют даже помыслить.

Имя им – Ми-Го.

Быть может, они показались ему отвратительными? Нет. Они обладали красотой другого рода, но тем не менее это была красота. В своем сне он перемещается среди небес. Планеты, живые и мертвые, сопутствуют ему, великие облака, наполненные энергией, которых не увидеть человеческому оку, являются ему маяками. Они взывают к нему и прочей его родне, чтобы вырвать их из Юготта и прежних домов, малых гнезд, затерявшихся в самых мрачных уголках вселенной, там, где им открылись тайны, ведомые до того лишь немногим. Боги шествуют среди звезд, скрываясь в темных складках реальности, и нашептывают свои пьянящие секреты лишь тем, кому хватит отваги послушать их.

Якоби проснулся в поту. Тяжело выдыхая холодный воздух, он выбрался из трюма на палубу, качавшуюся под его ногами. Он думал, что корабль дрейфует, а матросы стонут, забывшись в болезненном сне. Однако все люди были наверху, привязывая все, что могли унести штормовые волны, то качавшие, то кренившие корабль под ветром, возмутившим окрестности океана и принесшим холодный дождь, уже хлеставший по палубе.

Какое-то время все боролись со штормом. После, когда волны улеглись и худшая часть налетевшего шквала миновала, экипаж собрался на камбузе за кофе, хотя что-нибудь есть никто не рисковал.

Потягивая свой крепкий напиток, Харрингтон посмотрел на капитана.

– Уилсон? Вы хотите самостоятельно просветить людей или это лучше сделать мне?

– Корабль принадлежит вам, – ответил Уилсон.

– Отлично. – Харрингтон огляделся. – Я сумел связаться по радио. Винт поврежден, однако все мы проболели два дня, так что никто еще не спускался, чтобы обследовать его. Если его можно починить, хорошо, однако я не стану возражать, если попутное судно предложит нам помощь.

– Два дня? – голос Якоби дрогнул, когда он произносил эти слова. Болезнь не могла продлиться так долго!

Харрингтон кивнул.

– Два дня. Что бы ни стало причиной хвори, она уложила нас. Но вас, профессор, она продержала в койке дольше всех.

Эмерсон, ближайший аналог настоящего доктора, каким располагали на борту, кивнул в знак согласия, после чего начал раздавать кружки.

– Аппетита нет ни у кого, однако попить нужно всем… немного бульона или хотя бы воды.

Послышались недовольные голоса, к которым присоединился и Якоби, при всем том ощущавший, насколько нуждается в жидкости его тело. Ты должен остаться в живых. Ты должен быть терпеливым, нашептывал его разум. Они уже близко.

Он ничего не сказал, просто нахмурился. Харрингтон запросил по радио помощь, однако Якоби не сомневался в том, что на сигнал бедствия отзовутся не те, кого он называл словом «они». Он не имел малейшего представления о том, кем могут оказаться эти самые «они» и почему мысль о них приводит его в такое волнение. Вопрос этот не оставлял его.

Шторм произвел достаточно разрушений. Хотя корабль вполне оставался на плаву, Тоби без особого желания влез в водолазный костюм и опустился в холодную воду для того лишь, чтобы убедиться в том, что винты действительно повреждены. На корабле располагали нужными инструментами для того, чтобы хотя бы предпринять попытку ремонта, однако все они были больны, кроме того, ремонт требовал неоднократных погружений в течение нескольких дней, причем без гарантированного успеха. Даже Тоби не стремился опускаться под воду до тех пор, пока его внутренности перестанут быть комком, готовым взорваться в любой момент.

Харрингтон еще несколько раз подавал по радио сигнал бедствия, однако ответов не было, если не считать таковыми статические шумы. Стоял жуткий холод, и экипаж едва влачил дни, борясь с приступами тяжелой дурноты и полной апатией, без всякого объяснения завладевшей всеми. Болезнь поразила всех настолько тяжко, что дальнейшая судьба как бы перестала беспокоить моряков.

Якоби ощущал потребность описать свои тревоги в собственном дневнике, но даже это дело не удалось ему так, как он надеялся. Почерк его превратился в нервные каракули, ему не хватало сил дописать до конца предложение, а иногда даже слово.

Кошмары продолжались, находя путь в самую суть его существа, в сознательное и подсознательное. Ему хотелось бежать, но куда? Искалеченный бурей Берлезон ожидал здорового водолаза, способного произвести длительный подводный ремонт, или хотя бы появления другого судна.

Подобным образом прошла, наверное, неделя, но потом сквозь статику прорвалось сообщение с корабля Эшли Михельс. Помощь была уже в пути, хотя до прибытия ее оставалось несколько дней.

Большая часть этого времени была поделена между позывами к рвоте и сном. Единственным исключением стали похороны Томаса Бенсона, который помогал Харрингтону доставать тяжелые камни из резного сундука. Он расстался с жизнью после десяти дней жестокой болезни, то усиливавшейся, то ослаблявшейся без всякой видимой причины. Его нашли в собственной каюте, труп Бенсона сделался серым. Кожа его отшелушивалась при соприкосновении, обнажая мышцы и кости, крошившиеся, как горелая головешка.

Остальные чувствовали себя скверно, однако больше умерших не было.

Хотя занятие это потребовало от обоих чрезвычайных усилий, Харрингтон и капитан сложили свои трофеи обратно в сундук и закрыли его. Отнюдь не слоновой кости ящик был оставлен в уголке трюма, и Якоби существенную часть своего времени проводил с фонариком внизу, изучая знаки, нанесенные на камни и сундук. У него возникли собственные соображения относительно того, что означали эти возмутительные знаки, дарованные порывами логики и вдохновения, опиравшимися на различные знаки и руны, известные ему из разных культур, с которыми ему доводилось сталкиваться, но тем не менее общая картина виделась ему игрой случайных совпадений до того момента, когда Эшли Михельс подошла к борту Берлезона и капитан ее появился на палубе.

Берлезон был рабочей лошадкой. Старый и крепкий, он вполне мог выдержать шторм, способный насмерть загнать меньшее по размерам судно. Эшли Михельс представляла собой яхту, которой, собственно говоря, нечего было делать в арктических водах.

Командовал ею не моряк – высокий, начинающий лысеть худощавый мужчина, наделенный руками интеллектуала. Он назвался Дэвидом Айверсом, однако Якоби его имя интересовало несколько меньше, чем лихорадочный блеск темных глаз, полных столь очевидного отчаяния, что его не могли спрятать толстые стекла очков.

Почти весь экипаж поднялся на палубу, чтобы поглазеть на новоприбывших. Возле капитана яхты собрались его матросы. Они оставались на своем корабле, не проявляя никакого интереса к Берлезону.

Харрингтон и капитан Уилсон представились Айверсу, в рукопожатии капитана ощущалась едва ли не полная слез благодарность. Айверс пристально посмотрел на него, а потом на весь экипаж.

– Джентльмены, – произнес Айверс. – Я читал ваши радиограммы. И теперь мне нужно только увидеть, что вы нашли.

Харрингтон нахмурился.

– О чем вы говорите? Мы звали помощь…

– Поэтому я и здесь, – ответил Айверс.

– Затем, чтобы помочь нам, или для того, чтобы присвоить наши находки? – отрезал Якоби, невольно удивившись резкости собственного обвинения.

Он как раз обдумывал резкое ухудшение состояния своего нанимателя. Харрингтон был крепким мужчиной, однако это путешествие – в особенности долгие дни, протекшие после их открытия, – самым жутким образом подействовало на него. Он все время что-то бормотал себе под нос, кроме того, левое нижнее веко его начало болезненно дергаться, что особенно проявилось в момент оглашения требования Айверса. И в этот самый миг Якоби вдруг понял, что и сам имеет не лучший вид. В животе его забурлила прежняя дурнота, столь же знакомая ныне, как и резко ухудшившееся зрение. Очки могли исправить зрение, однако дурнота была с ним неразлучна.

– Все просто, – ответил Айверс. – По радио вы сообщили, что подняли какие-то находки с затонувшей Элеоноры Локли. Я всего лишь хочу увидеть их. Удовлетворите мое любопытство, сэр. Это небольшая цена за ту помощь, которую мы можем оказать вам.

Что-то бурча, явно против желания, Харрингтон тем не менее подчинился просьбе. Он первым направился в трюм корабля. За ним последовали Якоби, Трамбалл и еще несколько человек. Затем он показал сундук человеку, пришедшему им на помощь.

Харрингтон уже намеревался открыть свой трофей, когда Айверс обратился к нему:

– Прошу вас, сэр, отойдите от сундука. Он еще более повредит вам.

– Что вы хотите этим сказать? – в сердитом голосе Харрингтона слышалась дрожь, которой не было еще вчера.

– Возможно, уже поздно, однако вам придется бросить этот корабль и перебраться на мой, и сделать это как можно скорее. Всем вам. И еще вам придется оставить здесь все, что подняли с того корабля.

– Боже, о чем вы говорите? – возмутился Якоби. – Мы не можем этого сделать. Корабль вполне можно отремонтировать. Что касается сундука…

– Не будьте дураком, – проговорил Айверс. – Я вижу, как он действует на вас. По цвету кожи, по расширенным зрачкам. Вы слышите зов этих каменных фигур, и ваша хрупкая плоть более не в состоянии выносить его. Но даже если вы сумеете выдержать его подольше, это ничего не значит. Они уже услышали зов. Они грядут!