Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 42)

– Итак, – проговорил я, надеясь оповестить эту публику о своем присутствии, не испугав и не получив пулю или удар ножа, – что это мы делаем здесь, ребята?

Пистон повернулся ко мне, и я впервые увидел лицо девушки. Она плакала, что неудивительно. Однако я не был готов к боли, наполнявшей эти залитые слезами глаза, ни к выражению самой отчаянной надежды, обращенной исключительно ко мне.

– Ты верующий? – задал мне Пистон самый неожиданный и нелепый вопрос во всей моей жизни. Из всего, что произошло со мной в ту ночь, этот вопрос потряс меня более всего.

– Ага, – ответил я. – Примерно так.

– Примерно.

– Ага.

– Ну, это мы еще посмотрим, можно ли сделать из тебя верующего. Когда ты увидишь то, что нам придется тебе показать, вера тебе не понадобится. – Он указал на стенку штольни. – Видишь это?

И я увидел. Рваное отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пройти, а точнее, протиснуться, хотя и не без труда, мужчина. Очевидно, это была не отводка от главной штольни и не проделанный по какой-то необходимости ход. Нетрудно было предположить, что здесь занимались взрывными работами, когда стенка сама собой обрушилась. Выпуская нечто наружу. Я попытался вспомнить все, что рассказывали об этом месте, и понять, какую долю правды могут содержать местные легенды.

– Пошли, – сказал Пистон. – Нам нужно что-то показать тебе.

– Ага, – подхватил Тонто. – Что-то показать тебе. – И опять расхохотался этим дурацким смешком, исчезая за Боровом и девушкой. Пистон все еще пристально смотрел на меня, и даже во мраке штольни я смог прочитать его взгляд. Он был пьян, но все же не настолько, чтобы не задумываться над тем, по вкусу ему или нет мое присутствие. Возможно, он думал над тем, стоит ли ему убить меня прямо сейчас и на этом месте, не знаю. Однако он повернулся и скользнул в проем, я последовал за ним.

И там, за этой трещиной, увидел нечто такое, чего не мог вообразить ни в бурные юные дни, ни в самые запойные годы. Я попал не в новую штольню, не в неизвестную людям каверну или пещеру. Передо мной оказался зал: огромная палата со сводчатым потолком, поддерживаемым массивными колоннами. Помещение, созданное человеком. Оставалось только надеяться на то, что подземелье это создали человеческие руки. Ничего подобного я не видел. Зал этот превосходил величием большие храмы Карнака и Луксора, самые экстравагантные сооружения греков и римлян казались рядом с ним смешными.

Зал был освещен каким-то непонятным светом, по всей видимости, исходившим от плотного ковра неестественного тумана, ползшего по каменному полу. И трое этих пьяных убийц вдруг перестали казаться мне такими страшными, даже на малую йоту сравнимыми с тем, что таилось в этом подземелье, что соорудило его, и с тем, что сотворило оно с теми, кто обнаружил его.

– Где это мы? – прошептал я, обращаясь во тьму, словно в ней присутствовал некто, способный дать ответ.

Зловещая троица и их пленница направились по аркаде, заключенной между двух величественных колоннад, и я против желания последовал за ними. Бежать без оглядки в мрачные недра шахты было бы отраднее.

Тонто хихикнул.

– Уютно как. Даже красивее, чем мне говорили.

Хребет мой буквально продрало холодом.

– Ты хочешь сказать, что вы никогда не были здесь?

– Не, – ответил он. – Козел не пускал. Только высшие…

Он сказал бы и больше, однако Пистон остановил его одним взглядом. А потом повернулся ко мне.

– А ты, клоун, можешь уйти, если боишься.

– Нет, – ответил я, – все в порядке. Интересно-то как.

Он ухмыльнулся, и мы продолжили путь.

Я заметил, что в конце аркады расположено какое-то каменное сооружение. Если это был алтарь, то не похожий на все, что мне приводилось видеть. Резьба оказалась изумительной, вихрь гребней и впадин, глубоких разрезов и мелких долин. Было даже больно смотреть на нее, словно бы созданный камнерезом образ заставлял бунтовать глаза. Однако что бы ни представлял собой и что бы ни обозначал этот узор, творец его обладал непревзойденным мастерством. Я сам работал в молодости каменотесом и успел достаточно повидать для того, чтобы понять – передо мною работа гения. Перед алтарем лежал каменный блок, а за ним глубокая чаша аналогичной формы. И тут я понял, зачем они взяли с собой девушку.

– Так что же вы, парни, намереваетесь делать?

Пистон повернулся ко мне.

– Ты говорил, что хочешь видеть бога.

Я покачал головой.

– Не думаю, чтобы я вообще говорил такие слова.

– Что ж, очень плохо. – Он кивнул Борову. – Приготовь ее.

Тонто вновь разразился смешком, девушка завизжала. Я самым тупым образом вцепился в ее руку. Не знаю, что я тогда намеревался делать, пытаясь удержать ее, но так и не понял этого. Пистон отбросил меня в сторону одним движением толстой, как полено, ручищи. Я упал на землю, прямо в окутавший меня холодный туман. Меня немедленно замутило, словно бы это был не туман, а ядовитый газ. Я заставил себя подняться на ноги, и Пистон ткнул в мою сторону длинным и грязным пальцем.

– Надо же, а я намеревался оставить тебя в живых.

Однако в то мгновение мне было не до Пистона. Взгляд мой был прикован к чаше. Сначала мне показалось, что туман истекает из нее, но затем я понял, что ошибаюсь. Туман не вытекал из чаши, он поднимался к ее краю и переливался внутрь, словно бы кто-то включил установленный внутри нее пылесос. Течение его все ускорялось и ускорялось, и, наконец, одним безмолвным движением последний клок тумана исчез за краем чаши.

На малейшую долю секунды настала полная тишина. A затем прогремел рык. Столп вязкой и маслянистой жидкости, только более плотной и вязкой, взлетел прямо из середины чаши. Пистон отшатнулся, Тонто тоненько вскрикнул. Я следил за тем, как вырастает столп, устремляясь вверх, вверх, вверх, в вечную тьму над головами. Я подумал, что, если у подземелья есть кровля, столп вот-вот врежется в нее, однако времени на размышления уже не было. Поток обрушился вниз, но не разбился об пол, а собрался над чашей в огромный, пульсирующий жизнью черный ком.

– Пистон! – выкрикнул Тонто. – Пистон, что происходит?

Однако у Пистона не было ответа. Все мы были в одинаковом положении, замершие на месте свидетели события, не предназначавшегося для наших глаз. А затем случилось нечто такое, чего я не мог ожидать, – события приобрели еще более худший оборот.

Черная сфера перестала быть черной сферой. Она вздулась и разделилась, и мне показалось, что я заметил ступни, ладони и когти. Вопросов более не оставалось. Перед нами возникала какая-то тварь. Она не выходила из черной сферы. Она только что была ею.

Боров взирал на рождение этого чудовища, и, как мне кажется, хватка его ослабела, ибо девушка сделала то, что на ее месте сделала бы любая здравомыслящая особа, – она побежала. Никто даже не попытался остановить ее. Нас троих словно прибило к месту стальными гвоздями. Девушка вполне могла бы спастись, однако едва она поравнялась со мной, подобие руки из черного ихора исторглось из сердца твари и хлыстом обхватило ее за горло. Она тоненьким голосом вскрикнула, скорее от испуга, чем от боли, словно бы поверить не могла в то, что все это происходит с ней. Немедленно последовавший рывок, способный сломать ее шею и, наверное, сделавший это прямо на месте, втянул ее в середину живой пустоты.

Тварь сделала шаг вперед, и я понял, что она намеревается подвергнуть всех остальных участи несчастной девушки. Я посмотрел на них: на Пистона, на Борова, на Тонто. Они были похожи на детей, на испуганных до смерти дошколят. Исчезла вся крутая бравада, маска, которой они запугивали людей более мелких и слабых, чем они сами. Теперь они предстали перед лицом конца всея и всего. Во всяком случае, конца всея и всего для них самих. Тварь сделала еще один шаг. Вход в храм располагался прямо за моей спиной. И если бы я сорвался с места, то, возможно, успел бы улизнуть, пока этот монстр расправлялся с нечестивой троицей.

Но, о пекло, я не мог этого сделать. Еще раз скажу: не надо принимать меня за героя. И, если честно, твари, в ночи приходящие, пугают меня не меньше, чем любого человека. Просто совесть привыкла докучать мне, и я знал, что если брошу этих троих сукиных сынов погибать, то однажды пожалею об этом. Да, цена им была грош, всем троим подонкам, и я чувствовал, что гибель девушки уже занесена в списки грехов этих скотов. Однако если сосчитать все, добра в этой троице, возможно, было больше, чем в одном мне. И потом, клоун родео является чем-то вроде агента секретной службы. Он обязан протрубить вызов вне зависимости от того, как бы ни облажался человек, которого он защищает.

Пистон, Боров и Тонто не сдвинулись с места даже на полдюйма, однако тварь – даже не знаю, как еще можно назвать это – уже шла, скользила, наплывала или двигалась как-то иначе в их сторону. И я поднял вверх свою культю и испустил самое лучшее в моей жизни подражание боевому кличу армии южан. Прадед был бы горд мной.

– Эй ты, надутая коровья лепешка!

Понятно, оскорбление было не из самых серьезных, известных мне, однако оно сработало. У твари, собственно, не было никакой головы, однако я скорее ощутил, а не увидел, что она повернулась, и притом был полностью уверен в том, что все ее внимание обращено ко мне.