Шеннон Макгвайр – Боги Лавкрафта (сборник) (страница 27)
– Привет. – Он припал к лежащему Уэйлену, прежде чем тот успел шевельнуться, вывалил наружу язык и слизнул глаза бывшего морского пехотинца. Следующий его поцелуй запечатал уста Уэйлена, а резкий и глубокий вдох вобрал все, что стоило сохранить.
После приличествующей паузы он перебрался к поросшему мхом валуну, на котором мальчишки расправились с ИИ. Потерев тонкие деликатные ладони, он зажужжал. Вокруг, мягко ударяя в лесную подстилку, составленную из иголок и листьев, посыпались мертвые птицы. Осколок обсидианового кристалла вылетел из кустов и сам собой опустился на его ладонь. – O, отец мой, все это для того, чтобы твой сын мог связаться с домом. – Он посмотрел на неровный осколок, бросил его в рот, захрустел и проглотил.
Наконец Том выпрямился.
– Доктор Кэмпбелл? Подождите меня! – И направился в сторону, противоположную той, в которую удалились мальчики. Походка его выровнялась, шаг удлинился. Он насвистывал странную и отвратительную для слуха мелодию. И время от времени, взявшись за стволик, одним прыжком огибал небольшие деревца и прищелкивал каблуками.
Азатот суть происхождение всех вещей. Подобно пауку, засевшему в середине своей паутины, Демон Султан восседает на черном троне посреди водоворота первозданного хаоса, посреди спирали, разбегающейся от его трона в обратном вращении великого вихря черных вод.
Спираль приводит во вращение кольцо уродливых и бесформенных богов, за спинами которых колышутся перепончатые крылья… нагие, они никогда не прекращают свою пляску вокруг престола под монотонные звуки тростниковой флейты. В танце эти гиганты перемещаются по небесам неторопливыми и неловкими, тяжелыми шагами, безумные, слепые и немые. Некоторые говорят, что эти иные боги, не являющиеся богами людей, сами производят музыку для своего танца, однако другие утверждают, что звучит именно флейта, причем флейта, зажатая в чудовищной лапе Азатота, Владыки Всего.
Флейта эта производит звуки музыки, бесконечно сложной и разнообразной, мелодия ее никогда не повторяется, но звучит в вечной новизне и неповторимости. Ноты флейты Азатота достигают самых дальних концов мириадов вселенных, ибо пропорции ее и высота звуков формируют и поддерживают пропорции всех существующих вещей и предметов. И если музыка замолкнет хотя бы на единое мгновение, все творение погрузится в море смятения. Из хаоса восстает музыка, и музыка придает ему порядок и форму. Без нее торжествует хаос.
Тайна сего Древнего, произнесенная шепотом в глубоких подземельях древними созданиями, что закопались в них, свернулись клубком и уснули, гласит, что Азатот – бог-идиот, слепой и глухой, неспособный произнести слово, нагой, пускающий слюни… растрепанные волосы его слиплись от собственной грязи. У него нет цели, нет плана, нет направления – одна лишь неизреченная нужда испускать эту песню, рожденную бесконечным сном наяву.
Песня эта извечно фальшива, ибо говорят, что флейта Азатота давно растрескалась и не может издать чистую и нефальшивую ноту. Никто не знает, почему треснула флейта, однако рассказывают, что, когда Азатот произвел первую ноту творения, она обладала такой мощью, что заставила треснуть тростниковый инструмент, и все последующие ноты казались несовершенными.
И все зло, что творится во всех мириадах миров и миров в них, рождено этой трещиной флейты, испускающей музыку творения. Все твари и всякое творение несовершенны, пусть несовершенство это настолько невелико, что его почти невозможно заметить. В каждом бриллианте присутствует свой дефект, в каждом цветке сидит свой червяк, в каждом человеке присутствует его доля тьмы.
Азатота описывали как великана, наделенного внушительным чревом и пухлыми конечностями. Однако таково лишь подобие его подлинной формы, которую не способен постичь ни один человеческий разум. Он является искрой в изначальном семени, отделившем свет от тьмы, и низшие воды хаоса от упорядоченной цикличной пляски небес. Он поддерживает жизненную силу во всех живых созданиях во всех мирах.
Особым образом с Азатотом связан Древний по имени Ньярлатотеп, являющийся вестником других богов – всего лишь проявлений слепого флейтиста. И если Азатот бесконечно творит, не думая и не заботясь о благополучии своих созданий, Ньярлатотеп критически рассматривает песнь Азатота и по своей воле уничтожает произведенный последним порядок. Во власти Ньярлатотепа сдержанность и ограничение. Ему не дано творить, и по этой причине он сразу завидует Азатоту и ненавидит его, имеющего власть, простирающуюся за пределы его понимания и способностей.
Азатот не обращает внимания на Ньярлатотепа и на его капризные суждения, снова превращающие порядок в хаос. Что для него исчезновение какой-то части его песни, если ноты могучей рекой льются из его растрескавшейся флейты, заполняя все миры гармонией и пропорцией? Отдаленнейшие уголки пространства возведены его ритмами, и вечность служит мелодией его песни.
Петохталрейн
Бентли Литтл
Бентли Литтл
И вот оно опять.
Сначала Эллисон обнаружил упоминание о нем в записанной на языке пима истории народа хохокам[21], или Тех-Кто-Исчез, – упоминание о Темном Человеке, положившем конец древней культуре. В его руках находился аналог библейских апокрифов: запретного, отреченного знания, которому надлежало оставаться сокрытым и погребенным, неразделенным и неявленным. Сидя в одиночестве в крупной научной библиотеке Хантингтона, он с волнением перебирал разложенные на столе перед ним стопки подлинных документов и ксерокопий, разыскивая другие упоминания. Находка не относилась к области его интересов и не могла дополнить собой его диссертацию, однако история являет свою суть посредством подобных случайных открытий и связей, и под стук заторопившегося сердца он все глубже зарывался в бумаги. Да, пока что он всего лишь студент-последипломник, однако, возможно, что именно ему удалось впервые заметить появление этой темной, рожденной хаосом фигуры в различных культурах и временах.
Появление возможное, однако невероятное.
И вот опять такое же! Он наткнулся именно на то, что искал: на упоминание в испанских документах о малоизвестном колорадском племени нахапи, исчезнувшем спустя столетие после явления испанцев, о чьей участи до сих пор гадали те, с кем они торговали. Конечно, придется еще раз проверить, насколько точен перевод, однако в английской версии дневника испанского миссионера говорилось, что нахапи бежали со своих земель и рассеялись среди чужаков, конец их был вызван появлением таинственного черного духа в облике человека, явившегося из восточной пустыни и сеявшего за собой болезнь и раздоры.
Эллисон извлек чистую папку, надписал на этикетке «Темный Человек» и отправил в нее копии записи из дневника миссионера и записанную на пима историю хохокамов. Он даже не заметил бы связи между двумя этими фигурами, если бы не вспомнил вовремя аналогичный рассказ, присутствующий в мифологии майя. По чистой случайности в прошлом сентябре он писал статью о мезоамериканской цивилизации для семинара по культурной антропологии и в процессе своих исследований выяснил, что распаду этого общества предшествовало явление с севера темного, черного как смоль пророка, чьи предсказания засухи и голода, войны и мора неожиданно оказались удивительно точными. Воспоминание об этом так и оставшемся неиспользованным факте прозвонило в колокольчик в тот самый момент, когда он читал о конце хохокамов. Теперь нужно было заново просмотреть эту информацию из истории майя, проверить, нельзя ли найти ей параллели в истории других культур.
Когда возникнет возможность.
Лучше обратиться к этой теме потом. А сейчас все внимание нужно сконцентрировать на диссертации. И на приближающемся устном экзамене. A потом на защите. И на поисках работы, наконец…
Однако прошло целых четыре года, прежде чем ему довелось снова обратиться к материалам из этой папки. По правде сказать, Эллисон начисто забыл обо всех злосчастных следствиях появления таинственной черной фигуры, и вспомнил он о ней, только когда начал сортировать свой архив, сохраняя подлинные документы, оцифровывая копии и утилизируя внушительный объем ненужных заметок. Тогда-то он и наткнулся на папку, подписанную «Темный Человек». Теперь он работал научным сотрудником в Мискатоникском университете, расположенном на противоположном краю континента от Университета Калифорнийского, и трудился теперь над проектом, проводившимся в сотрудничестве с Британским музеем, посвященным обзору археологических открытий, совершенных в золотой век империи. Его пригласили провести месяц в музее, исследуя и составляя хронику континентального исторического нарратива, основанного на артефактах, приготовленных для выставки, и по этой причине он перелистывал все свои старые бумаги, пытаясь обнаружить нечто такое, что можно было бы использовать в Британии, и попутно избавиться от того, что ему никогда более не пригодится.