Шеннон Чакраборти – Золотая империя (страница 16)

Перед самым рассветом его разбудили шаги муэдзина, поднимающегося по ступенькам. Али застыл, не желая пугать мужчину, и тихо слушал, как призыв к фаджру волнами прокатывается по городу. С такой высоты Али мог наблюдать почти весь Каир: лабиринт светло-коричневых зданий, простиравшийся от гор на востоке до извилистого темного Нила на Западе. Он был больше, чем Дэвабад, и расползался вширь, так непохоже на его родной туманный остров, что, несмотря на эту ослепительную красоту, Али чувствовал себя очень маленьким и очень, очень тосковал по дому.

Так вот как чувствовала себя Нари? Али вспомнил ее в ночь перед тем, как все пошло катастрофически наперекосяк. Тоска в ее голосе контрастировала с праздничным шумом, когда они вдвоем сидели в больнице и говорили о Египте. В ночь, когда она коснулась его лица и умоляла найти свое счастье в жизни.

В ночь, когда Али с опозданием осознал, что его сердце и разум не могут прийти к компромиссу, когда дело касается его умной, красивой подруги. И хотя Али не был настолько эгоцентричен, чтобы считать, что его город понес наказание за зародившееся в нем запретное влечение, на поводу у которого он бы никогда не пошел, чувство вины не ослабевало.

Нельзя было бросать ее вот так у Якуба. Да, Али тогда сходил с ума от горя, но с его стороны вышло жестоко и эгоистично исчезнуть, не сказав ни слова. Нари и впрямь было бы лучше без него, но решение все равно оставалось за ней.

И он не станет отнимать у нее этот выбор.

Али потребовалось почти полдня, чтобы найти путь обратно. Несколько раз он сворачивал не на те улицы и успел испугаться, что заблудился окончательно. Но наконец он приметил извилистую дорожку, которую смутно припоминал, и пошел по ней до упора.

Нари сидела в лучах солнца на табурете у входа в аптеку. И хотя ее лицо было закрыто вуалью, Али узнал бы ее в любом случае. На коленях у нее стояла корзинка, и она перебирала охапку веток, отделяя зеленые листочки так, словно делала это годами. Она вернулась к ритмам своей прежней жизни и казалась умиротворенной.

А потом она подняла глаза. Во взгляде мелькнуло облегчение, и Нари вскочила на ноги, опрокинув корзину.

Али в таком же порыве пересек улицу.

– Прости, – выпалил он. – Когда я проснулся, я… мне просто необходимо было уйти. – Он опустился на колени, принимаясь собирать разбросанные листья. – Я не хотел пугать тебя…

Нари перехватила его руки.

– Ты не напугал… Я сидела и ждала здесь тебя, надеялась, что ты вернешься!

Али встретился с ней взглядом поверх опрокинутой корзины.

– Вот как?

Нари отпустила его, поспешно отводя взгляд, и принялась складывать ветки обратно в корзину.

– Я… когда я проснулась, а тебя уже не было… я хотела пойти за тобой, но сомневалась, что ты захочешь меня видеть. Я решила подождать хотя бы день, но потом испугалась, что, если меня не будет на улице, ты не сможешь найти аптеку… – Она смолкла, закончив свой нетипично сбивчивый рассказ.

Это совсем не походило на гнев, который ожидал встретить Али.

– Почему я не захочу тебя видеть?

Нари дрожала.

– Я надела это кольцо тебе на руку. Я оторвала тебя от твоей семьи, от твоего дома. – Он заметил, как у нее перехватило горло. – Когда ты… я думала, ты ушел потому, что ненавидишь меня.

– О Боже, Нари… – Али забрал корзинку у нее из рук, отставил в сторону и помог ей подняться. – Нет. Что ты. Я тоже был во дворце и видел все то же самое, что и ты. Я не виню тебя за то, что случилось той ночью. И я никогда не смог бы тебя ненавидеть, – заверил он, потрясенный тем, что она могла такое подумать. – Ни за что на свете. Клянусь Богом, я думал, ты обрадуешься, если я уйду…

Настала ее очередь смотреть на него с недоумением.

– Но почему?

– Ты наконец-то можешь быть свободна, – поспешно объяснил он. – Вдали от моей семьи, от волшебного мира. Я подумал… подумал, что хороший друг позволил бы тебе вернуться к своей настоящей жизни. Среди людей.

– Я целый чертов день волокла твое горящее тело по Нилу. Конечно, я не хотела, чтобы ты уходил!

Он почувствовал укол стыда.

– Не стоило этого делать. Ты не обязана все время меня спасать.

Нари подошла ближе и взяла его за руку. Али почувствовал, как все стены, которые он по кирпичику возводил вокруг своего разбитого сердца, вмиг рухнули.

– Али… я думала, ты уже уяснил, что я намерена всегда держать тебя у себя в долгу.

Из горла Али вырвался звук, который мог быть как всхлипом, так и смехом. Но к его глазам подступили слезы.

– Нари, боюсь, я не справлюсь.

Али даже не мог сказать, что он имеет в виду. Масштаб трагедии, жестоко сотрясшей его мир, опасность, которой подвергались его близкие, или невозможность хоть как-то все это исправить… Он не знал слов, чтобы выразить это.

– Знаю. – Влажный блеск ее глаз тоже ни с чем нельзя было спутать. Нари отпустила его руку. – Почему бы нам не прогуляться? Я хочу показать тебе одно место.

6

Нари

– Это мое первое воспоминание, – тихо проронила она, не сводя глаз с бурлящей реки. – Как будто моя жизнь началась в тот день, когда меня вытащили из Нила. Рыбаки били меня по спине, вытряхивая воду из легких, и спрашивали, что случилось, кто я такая… – Дрожа, невзирая на теплую погоду, Нари обхватила себя руками. – Я не знала. Но я помню солнечные блики на воде, пирамиды на фоне неба, запах глины. Словно это было вчера.

Они вернулись к Нилу и бродили вдоль берега, где рыбаки и моряки вытаскивали на сушу лодки и неводы. Спустя некоторое время они устроились под стволом высокой пальмы, и Нари повела тихий рассказ о своей прежней жизни.

Рядом с ней Али выводил узоры в пыли. Он почти ничего не говорил, слушая ее молчаливой тенью.

– Твое первое воспоминание? – переспросил он. – Сколько лет тебе было?

Нари пожала плечами:

– Пять? Шесть? Я даже не знаю. У меня были проблемы с речью – в моей голове звучало столько языков одновременно. – Ее охватила ностальгия. – Меня называли девочкой из реки.

– Бинт эль нар. – Они переходили с джиннского языка на арабский, но эти слова он произнес по-арабски, взглянув на нее. – Нари.

– Нари, – подтвердила она. – То немногое, что я могла решить за себя. Мне то и дело пытались присвоить подходящее имя. Ни одно не прижилось. Я всегда предпочитала выбирать свой собственный путь.

– Должно быть, нелегко тебе пришлось в Дэвабаде.

На языке вертелось с полдюжины язвительных ответов, но трагедия все еще воспринималась слишком остро.

– Да, – коротко ответила она.

Али долго молчал, прежде чем заговорить.

– Можно задать тебе один вопрос?

– Зависит от вопроса.

Он снова посмотрел на нее. Создатель, до чего же трудно было не отвести взгляда. Али всегда казался ей открытой книгой, и щемящая боль в его налитых кровью глазах не имела ничего общего с безрассудным всезнающим принцем, с которым она невольно подружилась.

– Ты когда-нибудь была там счастлива? В Дэвабаде?

Нари вздохнула, не ожидая такого вопроса.

– Я… да, – ответила она, понимая, что говорит правду. – Временами. Мне нравилось быть Нахидой-целительницей. Это придавало моей жизни смысл, меня уважали. Мне нравилось принадлежать к племени дэвов и впитывать новые знания и новые навыки, а не ломать голову над тем, когда в следующий раз я смогу поесть. – Она смолкла, когда к горлу подступил комок. – И мне очень нравилось работать в больнице. Я впервые начала надеяться на лучшее. Думаю… – Она опустила глаза. – Думаю, там я была бы счастлива.

– Но мой отец нашел способ все испортить.

– Да, не скрою, постоянный страх за жизнь моих любимых и вынужденный брак с мужчиной, который меня ненавидел, были далеки от идеала. – Она смотрела на свои руки. – Но я умею искать лучики света и храню их под сердцем, когда жизнь поворачивает к худшему – у меня в этом большой опыт.

– Так не должно быть, – вздохнул Али. – Мой дивастийский… он довольно скверен, но я разобрал кое-что из того, что Манижа говорила тебе в ту ночь. Она предлагала тебе перейти на их сторону, так?

Нари помолчала, не зная, как ответить. Кроме них здесь никого не было, но Али оставался Кахтани, а она оставалась Нахидой, и между их народами шла война. Казалось лишним напоминать, что Нари обеими ногами стояла по разные стороны баррикад.

Но сейчас Али не был похож на врага. Он был похож на человека, скорбящего по погибшим близким, на оптимиста, который всеми фибрами души желал мира между их народами, но воочию наблюдал, как рушатся его надежды.

Нари как никто разделяла его чувства.

– Да, Манижа предлагала мне перейти на их сторону. – Уединившись на берегу реки, она сняла вуаль и теперь теребила ее в руках. – И Дара тоже. – Ее уверенный голос дрогнул на имени Дары. – Он просил прощения и говорил, что я должна была быть в лазарете с Низрин… ох… Ох.

– Что? – Али тут же придвинулся ближе, в его голосе слышалось беспокойство. – В чем дело?

Но Нари потеряла дар речи. Я должна была быть с Низрин в ночь вторжения. А слова Низрин о ее дальнейшем обучении, ее настойчивое содействие в том, чтобы Нари не забеременела от Мунтадира…

«Доживем до Навасатема, – сказала Низрин в последний вечер, проведенный вместе, когда они распивали сому, помирившись после нескольких месяцев отчуждения. – Обещаю тебе… очень скоро все изменится».

Низрин знала о Маниже.

Наставница, заменившая ей мать, которая умерла на руках у Нари. Заодно с Каве. Дарой. Кто еще из дэвов, ее соплеменников, которым Нари наивно доверяла, знал и тайно содействовал массовому убийству джиннов, среди которых они жили? Кто еще позволял Нари мечтать, зная, что ее мечтам не суждено сбыться?