Шенг Схейен – Авангардисты: Русская революция в искусстве. 1917–1935 (страница 4)
Если вынести за скобки скептицизм, не относящийся к главным добродетелям авангардистов, все прочие упомянутые Замятиным качества, такие как веселое безрассудство, нонконформизм, ересь, неуемная фантазия и бунтарский дух, авангардисты воплощали в себе сполна – так, как никакое другое объединение художников в XX веке.
Список этих качеств завершает еще одно (столь часто игнорируемое вследствие информационного шума, который они устраивали, пылкости их теоретических дискуссий и тревожного ожидания исторических событий): лучшие из них обладали исключительным, редким художественным мастерством, не имеющим ничего общего с бравадой, но означающим сосредоточенность, самоотдачу, независимый вкус, чувство меры, равновесия и формы, – мастерством, которым наделены только самые великие художники.
1
Казимир Малевич в Кремле
Ноябрь 1917
15 ноября 1917 года в газете «Известия» было объявлено о назначении Казимира Малевича «временным комиссаром для охраны ценностей Кремля» [1]. На этом посту он стал ответственным за сохранение и управление самым сакральным участком русской земли, пупом ее то и дело угнетаемой, но без конца расширяющейся географической и политической плоти, будоражащим воображение святилищем, где короновались монархи и посвящались в сан служители церкви, словом, самой чтимой четверти квадратного километра самой большой в мире страны. Миссия Малевича заключалась прежде всего в том, чтобы сохранить культурную ценность, которую представлял собой сам архитектурный ансамбль Кремля с его старинными соборами и несметными уникальными произведениями искусства, собираемыми там на протяжении многих веков. Кроме того, в массивных стенах крепости скрывались и другие весьма необычайные сокровища. В 1914 году, в начале Первой мировой войны, из страха перед немецким нашествием в Кремль из Зимнего дворца были эвакуированы бессчетные сундуки с ценностями царской семьи. Одновременно с вывозом императорских богатств исчезло и название города. В разгар кампании против немцев Санкт-Петербург был переименован в Петроград, лишившись тем самым своего немецкого звучания. В августе 1917 года в режиме строжайшей секретности в Кремль из Эрмитажа проследовал нескончаемый конвоируемый поток с шедеврами музейного собрания царя: археологические находки, скульптуры, монеты, графика, картины великих мастеров, таких как Рембрандт, Тициан, Рафаэль, – в общей сложности 755 ящиков с наиболее желанными во всем мире музейными коллекциями. Они были помещены на временное хранение в Кремле, равно как и значительная часть коллекции произведений русского искусства из Музея Императора Александра III (ныне Государственный Русский музей) [2]. Если кто-то когда-то и мог одним махом уничтожить сущность истории русской культуры, так это Казимир Малевич в ту третью неделю ноября 1917 года.
Предположение о том, что кому-то могла закрасться в голову мысль расправиться с историей культуры России, в данном случае не такое уж надуманное. Ведь Малевич был известен как футурист, художник, призывавший забыть историю, «сжигая за собою свой путь», потому что «все, что сделано нами, сделано для крематория» [3]. Он же заявлял о том, что «Микеланджело, изваяв Давида, сделал насилие над мрамором, изуродовал кусок прекрасного камня» [4]. Именно он восклицал: «Бросьте любовь, бросьте эстетизм, бросьте чемоданы мудрости, ибо в новой культуре ваша мудрость смешна и ничтожна» [5].
Эти пугающие футуристы, покорители будущего, собирались «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности» [6] и заявляли о том, что «сегодня мы выплевываем навязшее на наших зубах прошлое» [7]. Или как чуть позже сформулировал их кредо один из главных теоретиков футуристов: «Мы полярны, противоположны всему старому миру. Не обновить его, но разрушить пришли мы» [8]. Эта мысль получила воинственное распространение. Декламация манифестов и стихов была частью устраиваемых футуристами бурных акций, начиненных цирковыми номерами, театрализованными драками, нудизмом и жаркими дискуссиями, с благодарно встречаемым негодованием описываемых журналистами.
Разумеется, осведомленная публика понимала, что эпатажные высказывания и действия футуристов отчасти были игрой. К черту приличия! Смотрите – мы делаем, что хотим, мы порочны и распущенны! Но как далеко могла зайти эта игра? Футуристам никогда не задавали такой вопрос.
Поначалу реакция публики была окрашена сдержанным весельем. Столичные снобы прятали свое тайное восхищение футуристами за открытым осуждением, считая, что аура непристойности вокруг них – всего лишь забавная и успешная маркетинговая уловка [9]. Многое футуристам прощалось, ведь в политическом, экономическом и социальном отношении они представляли собой маргинальные слои общества – эксцентричные клоуны, социальные изгои, которые, как казалось, не нарушали статус-кво. Сами футуристы культивировали подобное к ним отношение. Как правило, их словесное насилие сопровождалось подмигиванием и самоиронией. В интервью 1914 года двое из них ехидничали:
– Вы футуристы?
– Да, мы футуристы.
– Вы отрицаете футуризм?
– Да, мы отрицаем футуризм, пусть он исчезнет с лица земли! [10]
Однако по мере того как футуристы стали претендовать на более заметное место в культурной жизни страны, усиливалось и возмущение их деятельностью. Критики все меньше были готовы воспринимать футуристический флирт с насилием в качестве комического жеста. Когда в 1913 году диагностированный психопат повредил ножом мастодонтическое полотно Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», в случившемся тут же обвинили футуристов. Репин, наиболее уважаемый художник старого режима, предположил, что они подкупили психопата, подав тем самым «первый сигнал к настоящему художественному погрому» [11].
Прославление футуристами прогресса и их вера в преобразования путем уничтожения приобрели зловещий оттенок по мере нарастания реальной угрозы мировой войны. Когда после 1914 года деструктивное содержание новых военных технологий оказалось очевидным, против аморальных почитателей вандализма стало набирать силу более серьезное сопротивление.
Такова была ситуация в 1917 году, когда футуриста Малевича большевики назначили управляющим и хранителем российского культурного наследия. То есть доверили волку пасти овец. О назначении Малевича и кратком периоде его работы на этой должности известно мало, тем не менее то было событие, полное революционной символики.
Малевич, революционер
После того как революционный конфликт в Петрограде в октябре 1917 года был разрешен, вооруженное насилие перенеслось в Москву, где большевики и сторонники Временного правительства вели ожесточенную борьбу. Кремль, как последний оплот действующей власти, сильно пострадал в ходе этого противостояния, вскоре после которого большевики назначили Малевича комиссаром Кремля. Однако его деятельность в Кремле началась гораздо раньше.
В 1916 году Малевич был отправлен на фронт, а с середины 1917 года служил в 56-м запасном пехотном полку, охранявшем Кремль. С того момента он практически постоянно находился в Кремле [12]. Большинство солдат и офицеров его полка были на стороне большевиков, в результате чего Малевич приобщился к деятельности Московского Совета солдатских депутатов, став членом его художественной секции, где занимался культурно-просветительской работой (организовывал лекции, спектакли, экскурсии в музеи) среди солдат с целью укрепления их революционной эмансипации. То была нелегкая задача, поскольку в основной своей массе солдаты были неграмотны и, скорее всего, никогда прежде не видели ни одной картины или другого нерелигиозного произведения искусства [13]. В августе Малевич был избран председателем Художественной секции культурно-просветительского отдела МССД, располагавшейся в Кремле, в Кавалерийском корпусе, где в качестве подтверждения его растущего авторитета стал обладателем аппарата, достойного крупного новатора, – телефона с номером 3–25 [14].
На первых порах он занимался изданием и распространением листовок с призывом ко всем московским художникам, артистам и писателям присоединиться к революционной борьбе и сообща бороться за новое искусство [15]. Одновременно он принялся за разработку планов по радикальному реформированию художественного образования в России [16].
27 октября Ленин совершил переворот в Петрограде, который привел к Октябрьской революции. В ответ верные Временному правительству войска, так называемые юнкера, днем позже штурмовали Кремль, и Малевичу вместе со всей художественной секцией пришлось в спешном порядке спасаться бегством. В последующие дни большевики попытались отвоевать древнюю святыню. Юнкера не могли представить себе, что большевики станут обстреливать Кремль. В этом они были не одиноки – подавляющее большинство революционеров считали обстрел Кремля недопустимым святотатством. В последний раз Кремлю был нанесен ущерб в 1812 году, во время наполеоновской оккупации. Но тогда это было делом рук неверующих, языческих иностранцев! Русские же, настоящие русские, ни за что не осмелились бы бросать бомбы в историческое и религиозное сердце своей нации. Особенно теперь, когда там хранились ценнейшие музейные коллекции.