Шэна Эйби – Три судьбы Мадлен (страница 3)

Мадлен пришлось протянуть руку. Он подхватил ее своей крепкой теплой ладонью.

– Приятно познакомиться, – едва слышно проговорила она.

– Очень приятно, – откликнулся он мягко.

У Мадлен все плыло перед глазами: она не могла разглядеть своего нового знакомого, несмотря на то что он стоял прямо перед ней. Она не видела, а, скорее, чувствовала его присутствие: теплое сияние загорелой кожи, искушенный изгиб губ – близость мужчины, который знает, чего хочет, и не боится своих желаний, ибо все, к чему бы он ни прикоснулся, и так уже принадлежит ему.

Мадлен вновь почувствовала себя тринадцатилетней девчонкой на каменистом пляже – как тогда, когда их взгляды впервые встретились и он улыбнулся ей. Ей одной…

За ее левым плечом что-то вспыхнуло и тут же погасло. Она не стала оборачиваться.

– Вы были великолепны, – проговорил полковник, отпуская ее руку.

Ладонь покалывало. Она еле сдержалась, чтобы не провести ею о платье.

– Боюсь, недостаточно.

– Вы слишком к себе строги, – сказал он и, кивнув миссис Миллс, отошел. Его поглотил людской водоворот.

Светская дама бросила на Мадлен многозначительный взгляд; девушка натянуто улыбнулась, пробормотала слова благодарности и с облегчением вернулась к толпе приятельниц.

Лишь много позже – несколько часов спустя, лежа без сна в постели и наблюдая в окно за посеребренными луной облаками, Мадлен вдруг осознала, что всполох света у нее за спиной был, вероятнее всего, магниевой фотовспышкой. А значит, момент, когда полковник Астор впервые взял ее за руку, стал достоянием светской хроники.

Глава 2

На следующее утро твой отец прислал мне букет и продолжал присылать по одному каждый день, пока длились ухаживания.

Когда-нибудь, мой мальчик, я научу тебя языку цветов, чтобы ты с учтивостью настоящего джентльмена мог добиться расположения понравившийся девушки. Начинать надо осторожно – со скромного букета, лишь деликатно намекающего: «да, я вас заметил». Тут подойдут миниатюрные желтые розы, обернутые в папоротник, или фиалки – небольшой простой букетик, который можно легко приколоть к корсажу, если юная леди того пожелает. Цветы должны быть милые и скромные, чтобы ни одна матушка, даже самых строгих правил, не усмотрела в нем неприличный намек.

Следующий шаг можно сделать не сразу. Придется выдержать не менее четырех недель совместных чаепитий, пикников и котильонов (поверь, мой родной, я знаю, как это утомительно), прежде чем переходить к более пышным цветам, например к жемчужным опьяняющим гардениям или к роскошным гвоздикам персикового, лимонного или вишневого цвета. В Европе многие относятся к гвоздикам пренебрежительно, считая их вульгарными, но, по-моему, нет цветка более изысканного, благоуханного и манящего.

Дарить крупные красные розы позволяется лишь спустя несколько месяцев ухаживаний. И только если твои намерения честны! У этих цветов лишь одно значение, поэтому с ними следует быть очень осторожным. Случайные оплошности недопустимы!

Что следует за розами, после завоевания ее сердца? Орхидеи. Но об этом уже в свое время тебе, мой сын, расскажет любимая…

Июль 1910

Бар-Харбор, штат Мэн

Коттедж из кирпича и кедра, служивший летней резиденцией семейства Форс, мог бы стать отличной метафорой жизни Мадлен в родительской семье – это было очень элегантное, сдержанное узилище. И хотя стоял он в стороне от просторных особняков на «набережной миллионеров», тем не менее был идеально респектабельным и абсолютно не оригинальным: несколько картин старых мастеров на стенах; натуралистичная фреска с Персефоной, принимающей гранатовое зернышко – в столовой; обюссонские ковры и безупречно отполированные тиковые перила. Окна, конечно, смотрели на океан, но были настолько крошечными, что через них внутрь почти не проникало ни яркого света, ни соленого ветра.

В доме семейства Форс – как и в жизни Мадлен – все было устроено в строгом соответствии с приличиями и неуклонно подчинялось им до последних мелочей. Всегда! Сколько Мадлен себя помнила, все вокруг оставалось неизменным. Разве что три года назад матушка привезла из Парижа несколько золоченых кресел в стиле Людовика XVI, потому что их обивка из клюквенно-алого атласа идеально сочеталась с дорожкой в прихожей.

Удивительно, как в этой цитадели благочинной стабильности Мадлен умудрялась меняться и расти, постепенно превращаясь из девчушки в молодую женщину. Глядя в зеркало, она не могла не подмечать происходящие метаморфозы, хотя порой сомневалась, уж не иллюзия ли они, – настолько все вокруг было неизменным. Да, комнаты и коридоры словно сжимались, ощущались более тесными, чем в детстве, но в остальном ее мир казался безнадежно застывшим.

И все же времена года сменяли друг друга. Жизнь текла вперед, будто ручей по ровному, надежному руслу.

Лето вступило в свои права. Лениво тянулись жаркие недели, в море на волнах качались яхты, улицы Бар-Харбора заполнили отдыхающие в соломенных шляпах и светлых льняных костюмах. В магазинах, очнувшихся от зимнего затишья, вновь кипела жизнь. На центральной улице запестрели и захлопали на ветру яркие вывески, зазывающие отведать свежих моллюсков, угоститься импортной сигарой или примерить эксклюзивные чайные платья прямиком из Парижа. И если в Ньюпорте знатные дамы строго блюли светские порядки из своих мраморных дворцов, то в Бар-Харборе в благословенные благоухающие месяцы публика чувствовала себя чуть более свободной и дерзкой.

С недавних пор (как только Кэтрин начала выезжать в свет) каждый завтрак в доме Форсов – будь то в Бар-Харборе или в Нью-Йорке – неизменно начинался с того, что дворецкий торжественно вносил в столовую букеты, доставленные для молодой мисс, и расставлял их по заранее заготовленным вазам: розовый душистый горошек – у блюда с яичницей-болтуньей, рубиновые георгины – на дальнем конце буфета, циннии, бархатцы и гиацинты – между статуэтками из ведж-вудского фарфора на каминной полке, два букета роз (одни – кремового, другие – канареечно-желтого цвета) – в хрустальные чаши рядом с солонками на столе.

К каждому букету непременно прилагалась небольшая карточка с посланием от отправителя. За время завтрака у сестриного бокала с водой их скапливалась целая стопка. И хотя ее поклонники никогда не появлялись раньше полудня (вероятно, из-за того, что любили поспать, как полагала Мадлен), Кэтрин с самого утра одевалась так, словно в любой момент один из них – или все разом – могли неожиданно выскочить из холла или гостиной с пылким намерением ангажировать ее на следующий танец.

К завтраку Кэтрин спускалась в кружевах и шифоне, напудренная и безупречная. Собственно, как и к обеду. К ужину ее великолепие и вовсе достигало ошеломительных высот. Сестрица была воплощенным совершенством. Неудивительно, что молодые джентльмены опустошали из-за нее местные цветочные лавки.

Яркие живые бутоны делали мрачную столовую чуть приветливее, однако давно уже не вызывали у Мадлен восторга. Она к ним привыкла и почти не поднимала глаз, когда рядом появлялась какая-нибудь новая, искусно составленная композиция.

Вдруг рядом с ее тарелкой легла карточка. Мадлен взглянула на нее искоса и застыла, не донеся до губ кофе с молоком.

– Мисс, – пробормотал дворецкий и отступил в тень.

Мадлен вернула чашку на блюдце.

– От кого? – небрежно поинтересовалась Кэтрин, прихлебывая свой кофе.

На плотной кремовой бумаге темно-синими чернилами было выведено:

«А вот троицын цвет, это для дум[4].

Дж. Дж. А.»

Мадлен замерла, веред глазами все поплыло. Моргнув, она огляделась: небольшой букет стоял на буфете, озаренный одним из немногих солнечных лучей, сумевших пробиться в комнату. Лиловые края лепестков блестели, будто засахаренные.

– Мэдди, от кого цветы? – снова спросила Кэтрин, не отрываясь от завтрака.

– От полковника Астора…

Кэтрин отложила вилку и недоверчиво взглянула на сестру; отец опустил газету; мать охнула и молча протянула руку, желая прочитать записку лично. Мадлен поднялась, словно освобождаясь от невидимых цепей – от самой силы притяжения, – обошла стол и передала матери карточку.

– Боже, – пробормотала та, разглядывая ее со всех сторон и будто выискивая на полях скрытое послание. – Что это значит?

– Это цитата из «Гамлета». Одна из реплик Офелии, – ответила Мадлен и замолчала, чтобы перевести дыхание. Она втянула воздух – ей почудился сахарный аромат. Неужели опять разыгралось воображение? – Я ведь говорила о нашем вчерашнем знакомстве, помнишь?

– Ты сказала, что тебя представили ему в толчее за кулисами. Я думала, он поздравлял всех с выступлением.

Мадлен поспешно кивнула.

– Мы почти не разговаривали. Пожали друг другу руки. И все.

– Все да не все, – хмыкнула Кэтрин и перегнулась через стол, чтобы стащить карточку у матери; шифоновые воланы ее утреннего туалета скользнули в опасной близости от тарелки с яичницей. – Очевидно, рукопожатие было весьма красноречивым.

– Думаю, он послал цветы всем девушкам из труппы, – пролепетала Мадлен, перебирая складки своего платья, очаровательного, но совершенно повседневного, из простого муслина. – Это не более чем обычная любезность…

Кэтрин постучала краем карточки по полированной поверхности стола и подтолкнула записку обратно к Мадлен.

– Сестренка, даже ты не настолько наивна, чтобы действительно так думать.