Шелли Рид – Иди за рекой (страница 16)

Войдя за Уилом в хижину и позволив ему стянуть с меня одежду – она слой за слоем соскальзывала на земляной пол, и вот я уже стояла перед ним голая, и теперь раздевался он, – я была впервые в жизни свободна. Некоторое время мы стояли, изумленные наготой друг друга. Потом он мягко приподнял ладонью мой подбородок, приближая мои губы к своим. Мы соскользнули на кровать, поглощенные друг другом настолько, что казалось, все существование сконцентрировалось в этом мгновении и в данной точке пространства, в нашей коже, нашем касании и нашем движении.

Занимаясь любовью с Уилом, я чувствовала себя так, будто наконец‐то добралась до места, до которого очень давно ползла. В его объятиях я стала всем тем, чего до встречи с ним в себе даже не подозревала. Я была красивой, желанной и даже немного опасной. Я ушла с фермы на ночь – женщина, которая сама принимает решения и идет на риск, а не послушная и робкая девчонка.

После всего я лежала, прижавшись щекой к его теплому плечу, и он спал, обхватив меня рукой так естественно, будто мы делили супружеское ложе. Меня еще никогда не обнимали голые мужские руки, и прежде я даже не думала о том, каково это – спать на обнаженной мужской груди. И даже теперь, когда он лежал прямо тут, подо мной, и я ощущала его дыхание, ровный ритм его сердца и сладковатый запах его пота, я все равно не могла его постичь. Серебристое крыло лунного света проникло в окошко хижины и осветило гладкое лицо Уила, мощную шею и одну мускулистую руку, выбившуюся из слоев розовых одеял, которые дала ему Руби-Элис. Я пыталась прочесть на широкой ладони ключи к его истории – красно-черный плетеный браслет, который он никогда не снимал с запястья, испещренные белыми шрамами костяшки пальцев, толстые мозоли, как будто это руки гораздо более взрослого мужчины. Я изумлялась сверхъестественной силе его прикосновения и тому, как его ласка исцелила не только мою лодыжку, но и что‐то глубоко внутри – нечто, о чем я даже толком не осознавала, что оно болит.

Я осторожно вытащила из теплых одеял ладонь и накрыла ею его пальцы, припомнив, как неделю назад стала свидетельницей совершенно удивительной штуки, которую проделали эти уверенные руки: выхватили из лап неминуемой гибели новорожденного щенка. Мы были дома у Руби-Элис, и я с восторгом разглядывала полки с безделушками и восхищалась ее необыкновенной страстью к розовому цвету. Даже в детстве, когда я молилась за душу соседки, я и представить себе не могла, что она может спать, есть и жить в маленьком теплом доме с расставленными вот так статуэтками ангелов, собак и снеговиков. И тут Руби-Элис стремительно влетела в дом.

Сказать бедняжка, как всегда, ничего не могла, но она явно была в панике и умоляюще взирала своим диким глазом на Уила. В мертвенно-бледных ладонях она держала безжизненно обмякшего щенка. Его бело-коричневая шерстка блестела от маслянистой слизи. Щенок явно появился на свет мертворожденным, головка свесилась набок, а крошечные лапки в белых носочках вяло расползлись в стороны. Уил, ни слова не говоря, протянул к нему руки. Руби-Элис нежно уложила в них щенка. Уил поместил ладонь с щенком себе на живот и начал растирать его второй рукой, одновременно нежно и как будто яростно. Он поднес неживое тельце к губам и мягко подул ему в мордочку, потом снова опустил и тер, опять дышал на него, и снова тер. Руби-Элис меня, похоже, совершенно не замечала, хотя мы стояли всего в нескольких дюймах друг от друга, обе зачарованные происходящим. Уил перевернул обмякшего щенка на спину, показав его брюшко, голое и пятнистое, как у жабы, и принялся растирать, на этот раз всего двумя пальцами, вверх-вниз по крошечной груди. Снова поднес тельце к губам и тихо заговорил, слова были еле слышны и казались незнакомыми, я ничего не поняла. Потом он еще раз потер маленькую грудную клетку, прижал щенка к сердцу, закрыл глаза и выдохнул.

Первый, слабенький и едва уловимый порыв щенка к жизни был настолько удивительным, что я глазам своим не поверила. Я решила, что это все мое воображение, но тут щенок пошевелился опять, на этот раз уже совершенно отчетливо, и еще, и еще, и наконец принялся вертеться в ладонях у Уила – будто родился прямо у него в руках. Крошечное создание вытянуло шею и слепо тыкалось носиком в поисках соска. Уил расплылся в улыбке, быстро поцеловал щенка в нос и протянул его Руби-Элис. Она дважды хлопнула в ладоши и просияла охряно-желтыми кривыми зубами на бледном лице. Она схватила щенка, жадно прижала его к своей обвисшей груди и исчезла из комнаты так же быстро, как появилась, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я смотрела на Уила, вытаращив глаза от изумления.

– Как ты…? – начала я, но не успела сформулировать вопрос, как губы Уила прижались к моим, и мы повалились на пол. Мне понадобилось неимоверное усилие, чтобы вырваться из этих рук и побежать домой – не опоздать с ужином.

И вот, неделю спустя, я лежала без одежды на голой груди Уила в залитой лунным светом хижине и вся гудела от желания – теперь, когда эти самые руки успели коснуться всего моего тела. Я склонила голову и смотрела на очертания его губ. Сомневаясь, надо ли его будить, я легонько поцеловала его податливое тело чуть ниже ключицы. И, не удержавшись, поцеловала снова. Когда я поцеловала его в третий раз, он зашевелился. На четвертый раз – нагнулся ко мне, и наши губы встретились. Тела слились в высшем единении, замечательно понимая, как следует двигаться и каких мест касаться, хотя физическая близость была в новинку нам обоим. Мы снова занялись любовью, теперь – медленно и ритмично, как будто тот первый раз был всего лишь репетицией.

В свете осенней луны мы лежали в объятьях друг друга, истерзанные и выбившиеся из сил, и я, конечно, не могла такого предположить, но ребенок наш в это время уже начал расти.

Глава девятая

На следующий день я пришла обратно домой – обессиленная бессонной ночью и долгой дорогой до лесной хижины и назад – за несколько минут до того, как папа с Сетом вернулись с перегона коров Оукли. Уил проводил меня через заднюю калитку до начала сада, поцеловал на прощанье и исчез среди деревьев. Я мечтательно зашагала по двору, едва ли отдавая себе отчет в том, что мои ноги оставляют следы на земле, пока резкий, как удар хлыста, звук папиного грузовика, приближающегося по подъездной дороге, не вернул меня к реальности. Я проскользнула через кухонную дверь, сбросила куртку и грязные ботинки, связала растрепанные волосы в хвостик и в спешке поставила кипятить кастрюлю воды, еще даже не понимая, что я в нее положу. Слава богу, папа с Сетом разгружались неторопливо и что‐то еще доделывали в сарае, что осталось несделанным со вчерашнего дня. Я понимала, что мне влетит по первое число за то, что не собрала яйца и не задала с утра корма скоту. Я вспомнила подробности лжи, которую наплела дяде Огу, о том, что мне нужно было помочь заболевшей Коре, и приготовилась рассказывать сейчас эту легенду заново.

Когда папа с Сетом вошли, судя по всему, уставшие не меньше моего, на столе уже были сырные сэндвичи и холодный сладкий чай, в сковородке потрескивали стручки фасоли с луком, а в кастрюле кипела картошка. Мужчины сняли куртки, Сет пулей пролетел через кухню, и я, чтобы создать видимость бурной деятельности, помешала в сковородке. Спросила у папы, как прошел перегон, стараясь, чтобы голос звучал небрежно и мило – как будто девушка, которая задает вопрос, еще не стала полностью преобразившейся женщиной. Он ворчливо буркнул, что “одну потеряли”, и вышел из кухни, предоставив мне гадать, корова просто потерялась или погибла, и из‐за чего. Я не помнила такого случая, чтобы папа не перегнал все стадо на зимнее пастбище целым и невредимым, неважно, для Оукли он перегонял или для Митчеллов, или его просто кто‐нибудь нанимал. Интуиция подсказала мне (и не обманула), что коровы недосчитались из‐за Сета.

Первым на кухню вернулся папа, за ним Сет, оба сели за стол. Время обеда давно прошло, да и перегон дался им непросто, поэтому они были страшно голодные и проглатывали буквально все, что бы я перед ними ни поставила.

Тут в кухню вкатился Ог и присвистнув воскликнул:

– Смотрите‐ка, кто вернулся!

Я в ужасе подняла глаза от мойки, где сливала картошку, и обнаружила, что Ог смотрит на меня. Внутри у меня все сжалось, но снова ожило, когда я увидела, что все внимание папы и Сета по‐прежнему сосредоточено на еде и оба явно приняли комментарий Ога на свой счет. Дрожащими руками я принялась давить недоваренную картошку с маслом и молоком.

– Не лучший наш перегон, – сказал папа, мельком глянув на Сета.

– Давай уж, говори! – подзадорил его Сет, но папа только положил себе в тарелку еще фасоли и молча продолжил есть.

Дядя Ог взял себе еды и переводил взгляд с папы на Сета и обратно на папу, с азартом наблюдая за их молчаливой ссорой. Я поставила на стол картошку, отчаянно надеясь найти предлог, чтобы не садиться. Но я была такая голодная, что тело будто само усадило меня за стол и стало накладывать еду на тарелку, не спросив разрешения у мозга. У Уила в хижине был запас свинины с фасолью, на завтрак мы с ним разделили, не разогревая, одну банку, но эти калории я уже давным-давно сожгла.