Но моя зима напрасно
С каждых сучьев рвёт листы.
Брачным ложам – лилий кроны,
Розы – для венка матроны,
Деве в гроб – фиалок стоны,
Мне – цветы в печали дня:
Над своей живой могилой
Брошу их без слёз и силы:
Пусть не тратит друг мой милый
Страх с надеждой для меня.
Джордж Гордон лорд Байрон[36]
(1788–1824)
Из сборника «Еврейские мелодии» (1815)
Идёт прекрасная, как ночь…[37]
Идёт прекрасная, как ночь
Без облаков, где звёзд мерцанье,
Глубокой тьмы и блеска дочь,
Чьи очи – их же сочетанье;
Нежнейший свет она точь-в-точь,
Что отвергает дня сиянье.
Один лишь луч, лишь тень одна
Ухудшат облик безымянный,
Где чёрных кос кипит волна,
Иль свет на лике несказанный;
В ней безмятежность дум видна —
Приют безгрешный и желанный.
На том лице в тени пылал,
Столь нежном, сдержанном, но ясно
Улыбки блеск, румянца лал
От добродетели прекрасной:
Согласья ум её желал,
Душа – любви, невинной, страстной.
Душа мрачна моя!
Душа мрачна моя![38] О, дай
Мне в звуки арфы погрузиться,
Своими пальцами создай
Напев, что негой заструится.
Коль сердцу вновь надежда снится,
То очарует звук меня.
А коль в глазах слеза таится —
Избавит мозг мой от огня.
Играй неистово, певец,
Дари безрадостное пенье,
Хочу поплакать, наконец,
Иль сердце лопнет в исступленье.
Лелея скорбное смятенье,
Томясь в бессонной тишине,
Оно иль страждет от мученья,
Иль песне внемлет в полусне.
Из сборника ««Шильонский узник» и другие стихотворения» (1816)
Сонет к Шильону[39]
О, вечный Дух нескованных Умов!
Свобода! Ты всех ярче в подземелье,
Коль сердце здесь твоею стало кельей,
Тебе одной даря свою любовь.
Когда твоих сынов в плену оков
Тьма окружает и сырые своды,
Их мукой восхищаются народы,
И Вольности ветра разносят зов.
Шильон! Твоя тюрьма – священный храм,
Твой пол – алтарь; ведь тяжко ставя ногу,
Оставил отпечатки здесь и там
(Не плит как будто – дёрна было много)
Наш Бонивар! Не сгинуть тем следам,
Взывающим от тирании к Богу.
Из книги «Письма и дневники лорда Байрона» (1830)
