Шараби Акхрот – Дитя Огня (страница 5)
Эндрю Льюис долго копался в сумке – больше чтобы разжечь любопытство дочери, и когда та уже переминалась с ноги на ногу от нетерпения и грызла губы, с загадочной улыбкой вытащил конверт и протянул девушке. Та с подозрением покосилась на отца, потом приняла странный «дар» и вскрыла его. Внутри была тонкая пачка напечатанных фотографий. На всех – маленькая девочка в возрасте от года до трех. То в пышном розовом платьице с диадемой набекрень, возле рождественской елки; то держащая за ногу потрепанного вязаного слона, явно знававшего лучшие годы; то плавающая на надувном круге в бассейне с улыбкой до ушей… всего фотографий было около дюжины. Лила перебирала их, внимательно вглядываясь в каждую, потом прикрыла рот рукой и рассмеялась.
– Боже мой! Неужели это я! – В уголках глаз проступили слезы умиления. Она перевела взгляд на отца. – Ничего себе! Я совершенно этого не помню… Помню только слоника Вишала, но он у меня был всегда…
– Это твоя первая игрушка. Ты без него не хотела ни спать, ни есть. Везде с собой таскала! – ласково усмехнулся Льюис-старший.
Лила подняла на него сияющие глаза, прижимая к груди фотографии. Ее вязаный приятель до сих пор занимал почетное место на полке над кроватью дома, в Аделаиде.
– Спасибо, – прошептала она взволнованно, а потом вдруг нахмурилась. – Но почему ты мне их сейчас показываешь?
Льюис довольно усмехнулся про себя. Он не сомневался в уме и проницательности дочери. Из нее выйдет отличный полицейский: она ничего не упускает из виду.
– Потому что здесь нет лишних ушей, – пробормотал он себе под нос очень тихо и добавил уже громче: – Потому что пришло время тебе узнать правду.
– К-какую п-правду? – еще более недоверчиво поинтересовалась Лила. Она столько времени мечтала узнать правду о своем рождении, но теперь, когда от нее не собираются ничего больше скрывать, вдруг засомневалась.
– Присядь. – Мужчина указал на скамейку с мягкой обивкой напротив и, когда дочь опустилась на нее, все также сверля его встревожено-вопросительным взглядом, выдержал паузу и заговорил: – Ты много раз спрашивала меня, почему не похожа на брата с сестрой. Мы говорили, что ты дочь Бонэм-Картеров, дальних родственников из Индии, которая лишилась семьи еще во младенчестве. Поэтому я дал обещание твоим родителям тебя воспитать.
– Это… неправда? – Девушка поверить не могла, что ее столько лет обманывали.
– Правда, – выдохнул собеседник, на миг отведя взгляд, чтобы дочь – не дай бог! – не догадалась о его мыслях. – Но лишь отчасти. – Он поднял руку, останавливая готовый сорваться с языка девушки поток вопросов. – Прежде чем я продолжу рассказ, хочу, чтобы ты запомнила: ты – моя дочь. Ты – Льюис, и мы – твоя семья, пусть и не по крови. Я никогда от тебя не откажусь. Я тебя вырастил и люблю тебя не меньше, чем Майка и Бекку.
Лила медленно кивнула, пожирая отца удивленным взглядом. Она совсем запуталась и перестала понимать, что происходит на самом деле, а что – в ее воображении. Но сердце подсказывало: что бы папа ни говорил ей до этого, именно сейчас он говорит правду.
– Что ж, – продолжал Льюис-старший, заметив ее согласный жест, – ты действительно родилась в Индии, но я не знаком с твоими родителями. Точнее, я понятия не имею, кто они. Мы встретились совершенно случайно. Помнишь, я рассказывал про свою поездку в Западную Бенгалию?
Девушка снова кивнула. Еще бы не помнить! Это была история о приключениях, где реальность мешалась с мистикой настолько, что больше походила на сказку. В семье очень любили ее слушать, особенно потому, что эти рассказы всегда сопровождались представлениями в виде театра теней или с игрушками, взятыми из детской.
Отец тогда путешествовал по диким джунглям, посещал древние храмы, встречался с загадочными мудрецами. А еще в той поездке его укусила кобра: у него с тех пор остался шрам на ноге – от варварского способа извлечения яда, принятого в местных деревнях.
Эндрю прикрыл глаза, и перед ним поплыли яркие картины воспоминаний. Вот они пробираются по джунглям, прорубая себе путь, внезапно ногу обжигает, как будто к ней приложили раскаленную кочергу… дальше – слабость и страх, ощущение ледяного присутствия смерти. Потом из мрака выплывает лицо: усталое, немолодое, но дышащее спокойствием и добротой. Темные волосы собраны в пучок. «Господин, как вы?..» Голос тоже приятный и утешающий, как у няни в детстве… Слышен шум воды – видимо, снаружи ливень – и сквозь него пробиваются, сливаясь в единую нить, тихие напевы и детское лепетание.
Наверное, он невольно начал озвучивать собственные мысли, потому что в какой-то момент заметил, что притихшая дочь глазеет на него, открыв от удивления рот, но не в силах произнести ни звука. А рассказ уже тек себе дальше, как будто кто-то иной овладел его устами, а их хозяин был лишь слушателем.
– Эта женщина… твоя мама. Если бы не она – я бы не выкарабкался. Оказалось, я отстал от проводников, а они умудрились этого не заметить! А Стхану искал меня со спасателями целую неделю. Твоя мама выходила меня, помогла продержаться до прихода помощи… – Мужчина горестно вздохнул и, бросив на дочь виноватый взгляд, развел руками. – А я ведь даже не знаю, как ее зовут.
– И что с ней стало? – пролепетала Лила, едва сдерживая эмоции. Внутри поднялась такая волна жара, что она аж вспотела, хотя в каюте было довольно прохладно.
– И этого я не знаю, извини…
Льюис-старший тяжело вздохнул. Он много лет носил в себе этот груз вины: ведь он так и не смог поблагодарить ту, что буквально вернула его к жизни. Если бы не ее целебные снадобья – не сидел бы он сейчас здесь.
– Однажды она просто ушла… и не вернулась. Мне даже подумать страшно, что могло случиться: в джунглях порой творятся жуткие вещи. Три дня я прождал ее, а на четвертый меня обнаружили спасатели. Я пытался разыскать твою маму, но так и не смог – я ведь даже имени у нее не спросил. А даже если и спросил, то в лихорадке позабыл. До сих пор не могу себе простить…
Он замолчал, опустив голову. В груди Лилы бушевали чувства: шла битва между тоской, стремлением узнать все до конца, обидой и чем-то еще, чему она пока не могла придумать названия. Но искренняя печаль отца ранила ее едва ли не сильнее. Она протянула руку и дотронулась до его запястья, приводя в чувство.
– А я? Как ты меня нашел?
Мужчина улыбнулся каким-то своим мыслям, вздохнул, а потом бросил на дочь странный долгий взгляд.
– Ты осталась со мной, в хижине. А мне пришлось вспомнить навыки обращения с годовалым малышом. К счастью, в том момент у меня уже был опыт! А потом… – Он сделал паузу, подбирая слова: не потому, что боялся огорчить дочь, а потому что сам до сих пор, даже спустя годы, не мог найти произошедшему объяснения. – Знаешь, я сам не понимаю, что произошло… Однажды, во время дождя, ты плакала и долго не хотела успокаиваться. Я перепробовал все – и все без толку. Тогда я и нашел в углу хижины завалившуюся за горшки игрушку. Твоего слоника. Я уже собирался отдать его тебе, когда там же, под горшком, обнаружил вот это… – Льюис вытащил из бумажника еще одну фотографию и протянул девушке: – Оригинала не сохранилось, но я догадался ее переснять. К тому же я все равно собирался показать ее переводчику: вдруг неверно понял, что там сказано.
На фотографии был истрепанный клочок пергамента с рядами затейливой вязи. Девушка сразу узнала хинди: она учила его в школе и потом частным образом с преподавателями. Отец настаивал, чтобы она не забывала культуру своей «малой родины». Теперь она, кажется, начала понимать, почему. «
Пальцы Лилы разжались, и фотография, покачиваясь, спланировала на пол каюты. Губы девушки задрожали, а глаза наполнились слезами. В глубине души она понимала, почему отец столько времени скрывал от нее правду, но сердце сжимала такая сильная боль, что передать невозможно. Лила повалилась на скамейку, сжавшись в комок. Может, мать пожертвовала собой, чтобы увести от нее неведомую опасность, как птица уводит хищников от гнезда, прикидываясь раненой? Или она жива? Но почему тогда отец не смог ее разыскать? Или просто плохо старался?.. Жуткие вопросы и догадки заливали душу чернотой, как чернила каракатицы – воду в аквариуме. Льюис наблюдал за ней и чувствовал себя настоящим подлецом… но он не мог поступить иначе: девочке пора узнать правду, пока он еще может ясно соображать и изъясняться.
Он подсел к дочери и крепко обнял ее, стремясь разделить боль, которой она не могла с ним поделиться. Некоторое время они сидели молча, потом Эндрю наклонился к уху Лилы и прошептал:
– Ты – моя дочка, и я тебя люблю. Я никому не дам тебя в обиду, слышишь? Родные люди всегда помогают друг другу, и кровные узы здесь не так важны. Главное, что мы – семья и всегда ею будем.
Пожалуй, это единственная основа его жизни, в которую он безоговорочно верил и которая давала ему силы бороться. И Лила тоже верила… несмотря ни на что.