Шамиль Идиатуллин – Убыр. Дилогия (страница 26)

Блин, я дом перепутал, что ли.

Или äbi переехала, а нам не сказал никто?

– Наиль, а где абика? – спросила Дилька, не выпускавшая моей руки.

Мы почему-то на цыпочках прошли к фотографиям. Не перепутал я дом. В самом центре коллажа, выше бритоголовых или красиво зачесанных предков, висел наш с Дилькой цветной портрет. Оба почти лысые, я ушастый, а Дилька с щеками на полснимка.

Я такую фотку и не помнил.

Я машинально поправил карточку сияющих папы с мамой в свадебной одежде. Она висела под нашим портретом, топорщась, типа ее за уголок оторвать от стены решили, но раздумали. У нас дома такая же здоровенная фотка в самом старом альбоме лежала. Целая. А тут уголок чуть порвался, наехав на маленький цветной снимок Марата абый. Он печально так стоял возле низкого заборчика. Я наклонился и рассмотрел плиту за заборчиком. Надгробие это было. С полумесяцем и надписью «Фәсхетдинова Шәмсиханур Мөхамметдин кызы». И датами жизни.

Äbi, оказывается, было 97 лет.

Она умерла два года назад.

Часть третья

Без дома

– Häy, malay, sez monda nişläp yörisez?[24]

Тетка появилась ниоткуда. То есть я в нынешнем состоянии и слона бы заметил, только уперевшись носом в морщинистую коленку. Но вроде не было ее, когда мы на улицу вышли, – тетки, а не коленки. Хотя коленки тоже не было. И я в ступоре вряд ли больше пяти минут провел.

– Здрасьте, – сказал я.

По-татарски, конечно. С этого момента я говорил в основном по-татарски. Так получилось.

– Вы одни, что ли? – не унималась тетка.

Была она толстая, в сером пушистом платке вокруг довольно симпатичного лица и толстой ярко-желтой дубленке. А, еще валенки на ней были. С галошами. Не сильно ее эти галоши спасали, должен я сказать.

– Мы в гости приехали, – сказал я.

– Да к кому тут в гости? – удивилась тетка.

Я кивнул на избу äbi.

– А. Вы на семь дней, что ли? Так они когда еще были.

Я неопределенно кивнул. Тетка, к счастью, покатилась мыслью в другую сторону:

– Ты Рустама сын, что ли? Рамиль, нет, Гамиль?

Я неопределенно кивнул и слегка надавил Дильке на плечо, чтобы не лезла с уточнениями.

– Ой какой большой вырос, красивый, – запела тетка, подходя ближе и рассматривая. – А сестренку я и не видела – красавица ведь. Красавица, тебя как зовут?

– Ляйсан, – быстро брякнул я.

Ляйсан и Алсу – это чуть ли не самые популярные имена у нас, даже популярней Эль и Гуль, которыми все-таки девчонок постарше меня называли.

– Ляйсан, дочка, – умильно согласилась тетка и зашарила в кармане.

Дилька заинтересованно следила за ней, переступая с ноги на ногу. Я обнаружил, что тоже не отрываю взгляда от теткиного кармана, да еще слюну сглатываю, и разозлился на себя всего и на тупой желудок особенно.

Правильно разозлился – ничего тетка в кармане не нашла и спросила, незаметно вытаскивая пустую руку:

– А меня ты не помнишь? Я Таскиря апа, Шайхимардана абый племянница, он вон в том доме жил.

Я помотал головой. Не помнил я ее, совсем. Шайхимардана абый помнил – старый такой, с бородой, хромал и с палкой ходил, еще планочки разноцветные у него на коричневом пиджаке были. Или это Нариман абый был?

– Ну да, – согласилась тетка, – ты ж меня всего разок и видел. А дядька мой умер, полтора года как.

Помолчав, я все-таки решился. Обвел подбородком улицу и спросил:

– А остальные?

– И остальные. Старики умерли, молодые разъехались, все вещи в соседние деревни раздали, Галиевы к нам в Аждахаево переехали, им дом выделили. Один твой дядя оставался, но и он вот… Все, теперь и деревня умерла. Нет больше Лашманлыка.

– А вы не здесь разве?.. – удивился я.

– Нет, нет. Я из райцентра, из администрации, как раз документы тут собираю об упразднении.

Я не понял, что такое «упыразы ниний», потом удивился, почему бы не сказать это по-татарски, полно ж слов типа «закрывания» или «ликвидации», потом вдумался по-русски и по-татарски, ошалел и переспросил:

– Каком упразднении?

Таскиря апа вздохнула, повела рукой, как я подбородком, и объяснила:

– Дома опишем, заколотим, документы оставшиеся соберем – и в архив. Деревня как населенный пункт закрывается. Тебе родители разве не сказали? А где они, на кладбище?

– Да-да, – ответил я, чтобы не молчать. И даже не вздрогнул.

– А вы чего тогда здесь делаете? Идите туда, вас же потеряли небось.

Я проклял себя за то, что дадакнул. Правда, можно было и назад отыграть – сказать, например, что не понял. И сесть этой Таскире на хвост, чтобы накормила, обогрела и вывезла отсюда в какую-нибудь цивилизацию. Я спросил:

– А вы куда сейчас?

– Говорю же: сейчас по этой стороне пройду, опись сделаю, сколько успею, потом в Аждахаево.

– На машине? – с надеждой уточнил я.

Тетка засмеялась.

– Какая машина, пешком. Ну, тут недалеко, три километра.

Я кивнул. Кормежка и согрев отменялись. И на хвост садиться тоже особого смысла не было.

– А на станцию как выйти, туда? – спросил я и махнул рукой в сторону, в которую дорога уходила от нашего дома. От бывшего нашего.

Очень мне хотелось, чтобы там был выход к какой-нибудь станции. А идти обратно очень не хотелось. Да и толку-то в возвращении, если эта зараза в ватнике свинарник не открыла. А даже если и открыла, нет у меня сил через заборы прыгать. У Дильки тем более.

– Железнодорожную, что ли? А вы разве не на машине? – удивилась Таскиря апа.

– На электричке.

Она заозиралась, видать, решила, что я шучу так, но все-таки сказала:

– Ну да, как раз от кладбища и пройдете, – и показала рукой куда. – Вы сюда так и шли?

Я кивнул.

– А вы в дом заходить уже не будете? А то я бы с него начала и опечатала бы сразу, – сказала Таскиря апа и вспомнила: – Вы же всё нужное оттуда взяли?

Я снова кивнул и сказал:

– Мы пойдем. Будьте здоровы.

Это по-татарски так прощаются, saw bulığız.

– Будьте здоровы, – сказала и Дилька.

Тетка заулыбалась и сказала:

– Ой ты красавица моя. Привет родителям передавайте. Пусть там долго не задерживаются, а то на последнюю электричку опоздают.

Я снова кивнул, шагнул и остановился, чтобы ошалело спросить:

– Почему опоздают? Она во сколько?