Шаира Баширова – Когда Зацвёл Миндаль (страница 3)

Лида с интересом разглядывала домочадцев этого гостеприимного дома.

– Вас как зовут, уважаемый? – спросил хозяин, почему-то посмотрев на его руку, вернее на то, что у Семёна Матвеевича её не было.

– Семён Матвеевич, для Вас можно просто Семён, уважаемый. Руку я потерял на финской войне. Спасибо Вам, что приняли нас в свой дом. Никогда не забудем Вашей доброты, – ответил Семён Матвеевич.

– Не стоит благодарить, это наш долг. Время тяжёлое для всех нас. Значит, воевали… А меня вот на фронт, не взяли просился я, сказали возраст. Может ещё возьмут, опять заявление написал, – сказал Фахритдин акя, посмотрев на плачущую жену.

– Я бы и сам на фронт пошёл, да куда без руки. Может мне работа какая найдётся? – выдохнул Семён Матвеевич.

– Ну… надо поспрашивать… если только сторожем на какой-нибудь склад, – ответил Фахритдин акя, принимаясь за маставу, которую Матлюба разлила всем по косушкам.

– Может и мою дочь можно в школу устроить? Ей семь лет исполнилось, а война не дала ей возможности пойти в школу. И я бы на работу устроилась, – спросила Лида.

– Вот поедИм и сходим в сельсовет, там всё и узнаем, – ответил Фахритдин акя.

Люда с аппетитом поела и спустившись с топчана, где все сидели за обедом, подошла к арыку, текущему под дувалом. Поев, встали и взрослые.

– Спасибо. Очень вкусный суп, – сказала Лида.

– На здоровье. Это мастава, – ответила Матлюба.

– Имена у Вас красивые, – впервые за много дней улыбнувшись, сказала Лида.

– А тебя как зовут, дочка? – спросила Матлюба.

– Лида. А дочку зовут Люда, – ответила Лида.

– Вижу, молодая ты… что же только одну дочку родила? – спросила Матлюба.

Лида опустила голову и заплакала.

– Сыночек мой, Митенька, в дороге погиб. Поезд с воздуха бомбить стали, стреляли долго… а ему только четыре годика и было. Сама там схоронила, в поле, – с трудом произнесла молодая женщина.

– Вай! Горе-то какое! Прости, дочка, я не должна была спрашивать. Разбередила твоё сердечко, прости. У меня самой сыночек умер, совсем крошечный родился, два дня не прожил. А вот старший, на фронте воюет. Как он там… душа за него болит, – заплакав вместе с Лидой, говорила Матлюба.

– Мой муж тоже воюет, ещё о сыне не знает. Как ему скажу, не знаю, – сказала Лида, вытирая глаза краем платка.

– Ну что, Матлюба, присмотри за девочкой, пусть с Фатимой посидит, а мы в сельсовет сходим. Пошли, – сказал Фахритдин акя.

Втроём, они вышли на улицу и пошли к сельсовету. Там им показали дверь, куда они должны были пройти. Ещё раз записав данные прибывших беженцев, которые подходили в порядке очереди, им предлагали место работы. Подошла очередь и Семёна Матвеевича с Лидой. Записав их данные, Семёну Матвеевичу предложили работу на заводе Ташсельмаш.

– Поработаете на проходной. Будете пропускать строго по пропускам, – сказали ему.

Лиде, которая до войны работала воспитательницей в детском саду, предложили пойти в детский сад.

– Вот направление, скажете, что Вас рекомендовали от сельсовета, – сказала пожилая женщина, в тёмном платке и в старом пальто.

Адрес Лида спрашивать постеснялась, но женщина написала на отдельном листочке номер детского сада.

– Это недалеко от дома, где Вы будете проживать, на трамвае всего три остановки, – сказала женщина.

Затем они прошли в другой кабинет, где им выдали карточки на хлеб. Лида и предположить не могла, что всё так быстро устроится. Довольные, они вернулись домой.

Часам к трём, пришли невестка Фахритдина акя и Матлюбы, Салима с детьми. Молодая женщина, лет тридцати и дети, мальчик девяти лет и девочка семи лет. Они подошли ближе и поздоровались. Дети обняли дедушку, потом и бабушку. Люда с вниманием смотрела на них.

– Ну, дети, познакомьтесь, это ваша новая сестра, Людочка, – сказал Фахритдин акя, обнимая детей.

– Людочка, дочка, подойди ближе, познакомься с детьми, – легонько подталкивая дочь, сказала Лида.

– Я Люда, – смело сказала девочка, по-взрослому подавая свою ручку.

– Акбар, ну чего ты встал? Малика, доченька, дай руку Людочке, – сказала Салима, улыбаясь.

Минут через десять, дети уже игрались, сидя возле арыка и что-то весело говорили друг другу.

Салима и Лида были сверстницами, Лиде тоже было столько же лет, что и Салиме. И к вечеру, они уже болтали, как давние подруги.

Глава 3

– Мужу отпиши, Лида, сыну моему, значит, мол… доехали до Ташкента, устроились на жильё у хороших людей, на работу тоже устроились. Ну, в общем, напиши, что у нас всё хорошо. Да… про Митеньку не вздумай писать, там, на фронте, ему ни к чему лишние волнения и слёзы. Вот возвернётся с войны, тогда и скажем. Адрес отпиши, куда он мог бы нам писать, – сказал Семён Матвеевич, устало сев на топчан.

Лида молча его слушала и при воспоминании о сыне, заплакала, вспомнив, как хоронила маленькое тельце ребёнка.

– Будет будет мокроту разводить. Война, будь она неладна, только бы Глеб вернулся. Неизвестно ещё, сколько она продлится и кому суждено выжить, – хмуро сказал Семён Матвеевич.

В этот же день, Лида написала письмо мужу. Написала всё, как велел свёкор. Ответ пришёл через два месяца, за это время, Семён Матвеевич, Лида и её дочь Люда, привыкли к новому дому, где к ним относились с теплотой. Ели все вместе, как говорил хозяин дома, Фахритдин акя, что Аллах пошлёт. По карточкам получали хлеб, Люду, Салима устроила в школу, где работала сама. Правда, девочка пропустила более двух месяцев, но Салима пообещала позаниматься с девочкой.

– Первый класс, девочке семь лет, мы с ней наверстаем, – сказала она директору школы.

– Так ведь девочка русскоязычная, а ты, Салима, преподаёшь в узбекских классах. Сможешь? – спросил преклонного возраста мужчина, в белой рубашке, в старом сером пиджаке и тюбетейкой на голове.

– Так мама её поможет, Аброр Анварович. Она воспитательницей работает, вместе осилим. Что мы, не научим девочку выводить палочки и нолики? Да и буквам обучим, не сомневайтесь, – говорила Салима.

И Аброр Анварович записал Люду в первый класс. Девочка училась старательно, вечерами занимаясь с матерью и Салимой, вскоре догнав учеников. Учительница была ею довольна и часто хвалила Люду.

Шли дни, в Ташкент пришла весна, с цветением урюка, вишни и яблонь, в горах зацвёл миндаль. От Глеба письма приходили редко, но и они радовали Лиду и Семёна Матвеевича.

– Жив, – выдыхал старик, украдкой смахивая скупую слезу.

Лида непременно целовала листочек, с корявым, мелким почерком мужа, ведь он прикасался к этому листу и плакала.

Все летние каникулы, дети игрались с соседскими ребятишками, с которыми Люда очень быстро подружилась.

Так прошёл ещё один год. Акбар перешёл в пятый класс, Малика и Люда в третий. Летние каникулы, дети беззаботны во все времена. Им нет дела до войны и до слёз взрослых.

Лето сорок третьего года. Однажды, воскресным, солнечным днём, во двор прибежал соседский мальчишка, подросток, лет двенадцати, с радостными криками.

– Матлюба опа! Матлюба опа! Фахритдин акя! Ваш сын идёт!

Матлюба, от волнения сев на тапчан, не могла подняться, женщина не могла поверить  в такую радостную весть. Фахритдин акя, услышав крики, вышел за деревянную калитку и увидел сына, в гимнастёрке и пилотке, с вещевым мешком за спиной. Широко улыбаясь, он быстрыми шагами шёл к дому. Игравшие во дворе дети, притихли в ожидании. Наконец, Матлюба, пересилив себя, поднялась и пошла навстречу сыну.

Фахритдин акя уже крепко обнимал Бахрома, прижимая к груди.

– Бахром… сынок… живой! Ты вернулся… вернулся… – бормотал мужчина.

– Бахром! Сынок! Радость какая! Ты дома, родной! – в свою очередь обнимая сына, почти кричала Матлюба.

Лида, стоя в стороне, улыбаясь, вытирала слёзы. Из дома выбежала Салима и бросилась к мужу. Стеснения не было, хотя раньше, она никогда бы не позволила себе обнять мужа перед его родителями. А они стояли и улыбались, глядя на них.

– Бахром акя! Вы вернулись! Вернулись… – плача, говорила молодая женщина.

– Ну всё, всё! Давайте сядем. Папа, мама… я всего на два часа, надо возвращаться. Простите меня… – произнёс молодой человек, высокого роста, крепкого телосложения, красивыми чертами лица похожий на мать, а прямым взглядом карих глаз, на отца.

– Как возвращаться? – почти разом, воскликнули родители парня и жена.

– Так получилось, простите. Мне недельный отпуск дали, но время на дорогу ушло, как я ни старался приехать пораньше, попутки, поезда… и вот,  через два дня мне нужно быть в части, – говорил Бахром.

Салима, вдруг опомнившись, вспомнила о детях и золовке, которая растерянно стояла в стороне и с улыбкой смотрела на брата.

– Акбар! Малика! Фатима! Ну что же вы стоите? Брата обними, Фатима, дети! Папу обнимите, – воскликнула молодая женщина.

– Салима, готовь на стол, пусть хоть поест и приготовь ему в дорогу поесть, – сказала Матлюба, пока Бахром обнимал и целовал своих детей, а Фатима стыдливо прятала глаза, уткнувшись в грудь брата.

– Ну как же это… может хоть на один день останешься, сынок? – спросил Фахритдин акя.

– Не могу, отец, боюсь, дорога займёт больше времени. Если опоздаю, мне дезертирство грозит. Я ведь в один день из пулемёта сбил два самолёта, языка важного взял, командир хотел к награде представить, но я попросил отпуск, очень по Вам тосковал, хотя это неправильно, война идёт. Меня на улице машина ждёт. Просто, на нашу узкую улицу, грузовик не смог заехать. Мне пора, папа, мамочка… я обязательно вернусь, – говорил Бахром, опять обнимая мать и детей.