Сеймур Беккер – Россия в Центральной Азии. Бухарский эмират и Хивинское ханство при власти императоров и большевиков. 1865–1924 (страница 27)

В начале 1880-х годов атмосфера русско-бухарских отношений постоянно менялась: менялись правители ханства, менялся способ взаимодействия России с подконтрольным ему государством и, наконец, менялся в сторону ускорения способ коммуникации со столицей эмира. В течение предшествующих десяти лет русская телеграфная сеть распространилась на русский Туркестан, дойдя до Ташкента в 1873 году, до Ходжента – в 1875-м, до Самарканда и Коканда – в 1876-м и до Каттакургана и бухарской границы – в 1878 году. В конце 1870-х годов генерал фон Кауфман несколько раз поднимал вопрос о телеграфной связи с Бухарой, но, очевидно, без особой настойчивости и, как следствие, без результата. Однако в начале 1880-х Россия всерьез поставила вопрос, чтобы дотянуть телеграфную линию от Каттакургана до столицы Бухары. Возможно, Россию подтолкнула нестабильная политическая ситуация в ханстве, требовавшая, чтобы Ташкент имел возможность немедленно получать информацию о важных событиях, или дело было в желании консолидировать и развивать свои территории в Центральной Азии после завоевания закаспийских территорий.

Переговоры об установлении телеграфной связи между Каттакурганом и Бухарой начались в январе 1883 года в Шахрисабзе. Генерал-майор Фердинанд фон Витгенштейн в сопровождении подполковника В.В. Крестовского был направлен Черняевым, чтобы добиться согласия Музаффара на строительство телеграфной линии за свой счет. Эмир оказал предложению русских такое же решительное сопротивление, как в свое время в вопросе о рабстве и работорговле. Он утверждал, что Россия может и дальше осуществлять свое влияние на Бухару и оказывать ей поддержку в борьбе с врагами, как делала это раньше без телеграфа. Преимущества, которые давал телеграф, были бы прежде всего коммерческими и принесли бы пользу только торговцам. Но торговцев в Бухаре было незначительное количество, огромное же большинство населения составляли крестьяне, над которыми эмир имел гораздо меньше власти, чем духовная иерархия, а духовенство из религиозных соображений выступало против любых инноваций, таких как телеграф. Зная, что политика России предполагает поддержку его власти и влияние через него на Бухару, Музаффар использовал свои козыри. Если император решит приказать ему в вопросе о телеграфе, у него, конечно, не будет иного выбора, кроме как подчиниться, но его власть в ханстве будет подорвана, поскольку массы пойдут за духовенством. Исходом неизбежно станет полный захват Бухары Россией. Самое большее, что Музаффар мог бы пообещать Витгенштейну, – это попытаться нейтрализовать клерикальную оппозицию.

В октябре 1883 года Витгенштейна снова отправили в Бухару с той же самой миссией. Ему пришлось ждать две с половиной недели, пока Музаффар пытался напрямую связаться с генерал-губернатором Черняевым, находившимся в Самарканде. После того как Черняев отверг его попытки, эмир принял Витгенштейна и 21 октября в конце концов уступил в вопросе о телеграфе. Как он и говорил Витгенштейну в январе, если Россия будет настаивать, Бухаре останется только подчиниться. За лето 1884 года телеграфная линия была построена и 28 августа начала работать. Бухарское правительство заплатило за проведение линии до границы с Россией и обещало платить за ее обслуживание, а также взяло на себя ответственность за охрану линии и телеграфной конторы в столице. Доход от телеграмм, передаваемых по линии в Бухаре, должен был идти эмиру. Договор на обслуживание линии сроком на двенадцать лет заключил русский купец из Оренбурга по фамилии Назаров. Таким образом, Бухара приобрела свое первое современное средство связи с внешним миром. Телеграф стал всего лишь предвестником разрушения изоляции Бухары от мира XIX века.

Надежной почтовой службы между Бухарой и Каттакурганом по-прежнему не существовало. Установление регулярной почтовой связи, впервые предложенной Музаффару Петровским в 1872 году, было повторно отвергнуто эмиром 1874-м. В начале 1881 года русский татарин из Тамбова, некто Бурнашев, с разрешения русского правительства организовал частную почтовую службу между Бухарой и Каттакурганом, но она оказалась неудовлетворительной из-за высокой цены и опасности передвижения по территории ханства. Н.В. Чарыков, дипломатический чиновник при генерал-губернаторе Туркестана, побывавший в Бухаре поздней осенью 1884 года, отметил необходимость регулярной почтовой связи, однако ее пришлось ждать до появления железной дороги.

Отношение местных режимов к России

Музаффара ад-Дина его западные и русские современники оценивали по-разному. Одни, как венгерский ориенталист Вамбери и некий неизвестный русский, который провел несколько месяцев в Бухаре перед самым началом русско-бухарской войны, считали эмира суровым, но справедливым правителем, подававшим своим подданным пример бережливости и набожности. Другие, как Костенко, Шуйлер и Стремоухов, называли Музаффара деспотом, который грабил свой народ и чей слабый характер делал его негодным властителем. Стремоухов был одним из самых жестких критиков эмира, обвинявшим его в том, что он пренебрегает делами государства ради своего гарема и своих бачей (мальчиков от 8 до 15 лет, обученных танцевать в женской одежде и используемых для сексуальных утех). Согласно Стремоухову, ни жены, ни дочери, ни собственность его подданных не были в безопасности из-за алчности Музаффара, который, не колеблясь, мог продать на базаре редкие книги из библиотеки Тамерлана, когда ему нужны были деньги. В целом эмир, по-видимому, был типичным центральноазиатским автократом, относившимся к своей стране как к личной вотчине, вверенной ему Аллахом, который, к счастью, не требовал от него отчета о своем правлении. Никогда не выезжавший за пределы своих владений, если не считать похода в Коканд, Музаффар отличался чрезвычайной узостью взглядов и с подозрением относился к любым переменам. Его дружба с Россией была продиктована скорее выгодой, чем любовью. Сохранить территории и власть он мог, только избегая открытого проявления враждебности к России и не позволяя своим врагам разжигать внутренние распри.

У Стремоухова были серьезные сомнения в надежности Музаффара как союзника. Не имея возможности особо полагаться на лояльность своих подданных, эмиру приходилось постоянно лавировать между своими более могущественными соседями Россией и Афганистаном, чтобы не допустить нападения извне. По мнению Стремоухова, его внешняя политика состояла в том, чтобы примкнуть к тому соседу, который внушает наибольшие опасения. В середине 1870-х годов это означало союз с Россией, но не давало гарантий на будущее. «Было бы большой ошибкой, – уверял Стремоухов, – зависеть от него. Он всегда готов стать как верным союзником, так и заклятым врагом». В 1880 году капитан Арандаренко признал, что Музаффару нельзя полностью доверять и что продолжительность его лояльности зависит от русских войск, стоящих на границах ханства.

Музаффар ревностно защищал и свои прерогативы, и сущность власти, которую сохранял во внутренних делах своей страны. Он всегда пытался добиться от русских послов демонстративного уважения, спешиваясь на максимальном расстоянии от места их встречи с ним. В 1869 году он попытался получить право вести переговоры с Петербургом через голову Кауфмана. В 1883-м пожелал действовать напрямую с Черняевым, минуя Витгенштейна, а в 1884 году снова потребовал разрешения встреч с императором, а не с генерал-губернатором. Однако 12 июня 1884 года министр иностранных дел Гире уполномочил Розенбаха дать понять эмиру, что Ташкент имеет полное право говорить от имени императора. По таким важным вопросам, как рабство, работорговля, почтовая связь, Музаффар успешно сопротивлялся нажиму со стороны русских, а в случае строительства телеграфной линии, чего так добивалась Россия, смог оттянуть решение вопроса на девять месяцев.

Вместе с тем в международных делах, которые интересовали Россию больше всего, эмир доказал свою лояльность и полезность для русской политики в Хиве и в Афганистане. Кроме того, он уделял внимание публичному выражению дружеского отношения к России. 19 февраля 1880 года он отметил серебряный юбилей царствования Александра II, устроив в Карши парад и фейерверк, на котором от лица генерал-губернатора присутствовал капитан Арандаренко. В начале 1880-х годов Музаффар отправил одного из своих младших сыновей, Мансура, учиться в Пажеский корпус Петербурга. В 1883 году Абдул-Ахад привез на коронацию Александра III от эмира много дорогих подарков и 100 000 рублей золотом. Россия была довольна Музаффаром, и в 1883 году инспекционная комиссия под руководством тайного советника Ф.К. Гирса, брата министра иностранных дел, пришла к заключению, что с 1868 года эмир неизменно следовал мирной политике и что между Россией и Бухарой не возникало серьезных проблем и опасных ситуаций. Россия продемонстрировала свое удовлетворение, наградив Музаффара и Абдул-Ахада орденами Святой Анны, Святого Андрея и Святого Станислава.

Ближайшие советники Музаффара разделяли его реалистичный подход к положению Бухары относительно России. Кушбеги Мухаммад-бий и его семья, которая занимала высочайшее положение в бухарской бюрократии, несомненно, заслуживали большого доверия за свою прорусскую ориентацию. Другим членом прорусской партии при дворе Музаффара был Али Мухаммад Каратаев, татарин из Саратова, который жил в Бухаре с 1854 года. Каратаев был придворным часовщиком и, по некоторым сведениям, имел «почти неограниченное» влияние на эмира.