Sevak Avetisyan – Место, где я остался (страница 2)

— Расскажите о себе, — сказала она, и я почувствовал, как внутри что-то тихо вздохнуло. Не от усталости — от узнавания. Я знал эту сцену наизусть, знал каждую реплику наперёд, будто пьесу играли уже тридцать раз, и я устал быть в ней главным героем.

Я рассказал то, что рассказываю всегда — обтекаемо, вежливо, с нужным количеством уверенности в голосе. Она кивала, делала пометки. В какой-то момент — и вот это меня удивило — она отложила ручку и спросила уже не по сценарию:

— А почему вы так часто меняете места?

Хороший вопрос. Честный. Первый честный вопрос за весь разговор.

Я мог соврать — сказать что-то про «поиск роста», про «новые вызовы», как говорят все. Но вместо этого — не знаю, что на меня нашло — я сказал почти правду:

— Наверное, потому что нигде до сих пор не нашёл того, ради чего стоило бы остаться.

Клэр посмотрела на меня чуть дольше, чем требовал вежливый разговор. Не осуждающе. Скорее — с любопытством, будто увидела что-то, чего не ожидала увидеть в обычном собеседовании во вторник днём.

— Это честный ответ, — сказала она. — Обычно мне врут красивее.

Мы оба усмехнулись. И на секунду — всего на секунду — комната перестала быть комнатой с табличкой. Стала просто разговором двух людей.

Но эта секунда прошла. Она снова взяла ручку, вернулась к своим вопросам про опыт и навыки, а я снова стал кандидатом номер такой-то в списке. Мы закончили, пожали руки, она сказала «мы свяжемся с вами», и я знал — по её голосу, по тому, как она это сказала, — что либо не свяжутся, либо свяжутся, и я откажусь сам, ещё до того как всё начнётся по-настоящему.

Выйдя на улицу, я поймал себя на мысли, что мне немного жаль. Не работу — этот единственный честный момент разговора. Как будто я мельком увидел дверь без таблички, а потом она снова стала стеной.

По дороге домой я зашёл в маленькую кофейню — не потому что хотел кофе, а потому что не хотел домой раньше времени, туда, где меня встретят фотографии и тишина. За соседним столиком сидела женщина с книгой, и что-то в том, как она держала чашку — двумя руками, будто грелась, хотя день был не таким уж холодным, — заставило меня задержать взгляд дольше, чем следовало.

Она подняла глаза. Мы столкнулись взглядами на секунду — из тех секунд, что могли бы стать началом чего-то, если бы один из двоих сделал следующий шаг.

Я не сделал.

Я допил свой кофе, кивнул ей на прощание — вежливо, отстранённо — и ушёл, как ухожу всегда. Тихо. Не оставив за собой ничего, кроме пустой чашки и вопроса, который она, может быть, задала себе через минуту после того, как я вышел: а что это было?

Я и сам не знал ответа. Знал только одно: сегодня я снова не остался. Как будто это единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо.

Глава 3

Есть один номер в моём телефоне, на который я никогда не смотрю дважды, прежде чем набрать. Всё остальное требует подготовки — что сказать, как сказать, стоит ли вообще звонить. А этот номер — нет. Рука сама тянется.

— Привет, — сказала сестра, и я сразу услышал в её голосе ту особую смесь усталости и тепла, которая бывает только у матерей маленьких детей. — Ты как?

— Я в порядке, — соврал я привычно, легко, не задумываясь. — Слушай, я иду к вам. Эва не спит ещё?

— Только проснулась. — Я услышал, как где-то на фоне раздался довольный визг. — Как видишь, полна энергии.

— Отлично. Тогда идём гулять во двор.

— Она тебе не даст покоя ни на минуту, я тебя предупредила.

— Именно этого я и хочу, — сказал я, и, кажется, впервые за весь день это была чистая правда, без единой примеси.

Когда я пришёл, она уже стояла у двери, вцепившись в косяк обеими руками, будто боялась, что дверь откроют без неё внутри. Два года — возраст, в котором весь мир ещё умещается в радиусе одного двора, и этого более чем достаточно.

— Дядя! — заорала она так, будто не видела меня не два дня, а два года, и бросилась вперёд с той абсолютной, ничем не сдерживаемой радостью, на которую способны только дети и, может быть, собаки.

Я подхватил её на руки, и она тут же, без предисловий, наклонила голову вперёд и потёрлась носом о мой нос — раз, другой. Это у нас с ней такое, только между нами двоими: она называет это «здороваться носиками», и делает это с самым серьёзным видом, будто это важнее любых слов.

— Привет, — сказал я ей носом в нос, и в этот момент — вот тут, друг мой, я должен быть честен с вами до конца — что-то во мне наконец включилось. Не притворилось, не изобразило, а по-настоящему включилось, впервые за весь день. Как будто всё остальное было чёрно-белым фильмом, а тут внезапно пошёл цвет.

— Старшая в садике? — спросил я сестру, всё ещё держа Эву на руках.

— До четырёх. Заберём её вместе после, если хочешь.

— Хочу, — сказал я. — Обязательно хочу.

Коляску брать я отказался — она стояла в прихожей, но мы вышли без неё. Эва не любит коляску, я не люблю коляску: у нас с ней негласный уговор, что ноги существуют для того, чтобы ими пользоваться, а не для того, чтобы их катали. Мы спустились во двор — прямо у дома, тот самый, с потрёпанной песочницей и двумя скамейками, — и для неё это было целым миром.

Она бежала между качелями и песочницей, падала, тут же вставала, даже не заметив падения, и снова бежала — с той неутомимостью, которой я не помню за собой уже много лет. Я шёл за ней, ловил, когда нужно было ловить, и то и дело она останавливалась, поднимала ко мне лицо и снова тянулась носом — «здороваться носиками» посреди игры, без всякого повода, просто потому что вспомнила, что хочет.

Я сидел потом на скамейке, смотрел на неё и думал: вот оно. Вот единственное время за весь мой день — за всю мою неделю, если честно, — когда я не спрашиваю себя «зачем». Вопрос просто не приходит. Потому что ответ уже здесь, бегает вокруг песочницы и то и дело подбегает, чтобы потереться носом о мой нос.

Когда пришло время, мы пошли забирать её сестру из садика. Та вышла ко мне тем особым бегом, каким бегают четырёхлетние дети — на полусогнутых, будто в любой момент могут упасть, но никогда не падают, — и обняла меня за ногу так крепко, будто не собиралась больше отпускать.

— Дядя, а ты знаешь, что у нас сегодня было солнце в группе? — спросила она серьёзно, глядя на меня снизу вверх.

— Расскажи мне про солнце в группе, — сказал я, присев на корточки, чтобы быть с ней вровень.

И она рассказывала — долго, путано, перескакивая с солнца на какую-то девочку по имени Роуз, которая, кажется, поссорилась с кем-то из-за карандашей, а потом снова на солнце. Эва тем временем деловито пристроилась у меня на бедре, обхватив мою шею одной рукой, и слушала сестру с таким видом, будто уже всё это знала заранее.

Мы дошли до дома сестры все вместе — обе девочки цеплялись за меня с двух сторон, не переставая рассказывать наперебой. У двери сестра посмотрела на меня внимательнее, чем обычно.

— Ты сегодня другой, — сказала она.

— В смысле?

— Не знаю. Живой какой-то.

Я не нашёлся, что ответить. Просто присел, чтобы обе девочки могли одновременно потереться со мной носами на прощание — сначала старшая, посмеиваясь, что переняла эту привычку у младшей, потом Эва, серьёзно, как всегда, — и пообещал прийти снова скоро. В этот раз я знал, что сдержу обещание, потому что это, пожалуй, единственное обещание в моей жизни, которое я никогда не нарушал.

По дороге домой я думал о словах сестры. Живой. Да, наверное, это было точное слово. Единственный раз за день, когда я был живым, а не просто присутствующим.

И, шагая через вечерний город, я подумал: может, весь секрет не в том, чтобы найти дверь без таблички где-то там, в будущем. Может, она уже есть — просто маленькая, размером с двоих девочек и одного носа к носу, и открывается она не ключом, а просто тем, что ты приходишь и остаёшься на несколько часов, забыв спросить себя «зачем».

Глава 4

Дома я ещё не успел снять куртку, когда телефон зазвонил. Не завибрировал сообщением — именно зазвонил, тем старомодным, почти забытым звуком настоящего звонка. Я посмотрел на экран и на секунду замер.

Эмма. Не текст. Звонок.

Мы не разговаривали голосом — сколько? Я попытался вспомнить и не смог. Год, может, больше. Буквы — это было наше безопасное расстояние, тот самый километраж, о котором я думал в ту дождливую ночь. Голос — это было что-то другое. Голос было слишком близко.

Первым порывом, друг мой, признаюсь честно, было не ответить. Пусть уйдёт на автоответчик, пусть я перезвоню позже текстом, объясню, что был занят. Это была бы моя обычная партия — та, которую я играю виртуозно, годами репетируя. Уйти. Тихо. Не дать себя застать врасплох.

Но рука, ещё тёплая от того, как две девочки цеплялись за мои пальцы весь этот день, нажала на зелёную кнопку раньше, чем голова успела возразить.

— Алло, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть более неровно, чем мне хотелось бы.

— Привет, — сказала она. Пауза. — Извини, что звоню. Просто… не знаю. Захотелось услышать голос, а не буквы.

— Всё в порядке, — сказал я. И тоже не соврал, что удивительно.

Мы говорили — не помню точно, о чём. О её сыне, который научился что-то новое говорить и теперь повторяет это без остановки. О погоде, о какой-то ерунде, которая на самом деле никогда не бывает ерундой, если говоришь с правильным человеком. Обычно в такие моменты я уже начинаю искать выход — вежливую фразу, чтобы закруглить разговор, сослаться на дела, на усталость, на что угодно. Программа во мне запускается автоматически, я даже не успеваю её заметить, обычно.