Sevak Avetisyan – Место, где я остался (страница 4)

Она молчала, глядя на меня так, как будто наконец-то услышала то, что давно подозревала, но боялась в это поверить.

— Тогда почему, — спросила она тихо, — почему ты никогда ничего не делал с этим? Почему всегда было безопасное расстояние — буквы, а не голос, голос, а не встреча?

Вот он, вопрос, которого я боялся больше всего. Я потушил сигарету — резче, чем нужно было, — и на секунду сжал руки в кулаки, просто чтобы унять эту постоянную дрожь внутри, которая никогда меня не покидает, разве что в те редкие минуты, когда рядом Эва трётся носом о мой нос, забыв на секунду весь остальной мир.

— Потому что я не тот человек, который может быть с тобой, — сказал я, и голос мой впервые за весь разговор дрогнул. — Посмотри на меня, Эмма. Мне тридцать четыре года. У меня нет постоянной работы — я то есть, то снова её бросаю, потому что не выношу того, во что превращаются люди, если задерживаются на одном месте слишком долго. У меня нет своего дома — я снимаю комнату, которую даже не пытаюсь сделать похожей на дом, потому что в глубине себя знаю: я не останусь здесь надолго. Я курю по полторы пачки в день, потому что иначе не знаю, куда деть то, что во мне постоянно кипит. У меня нет структуры, нет плана, нет ничего из того, что обычно предлагают человеку, которого любят.

— Я не просила у тебя структуры, — сказала она тихо.

— Я знаю. Но ты заслуживаешь кого-то, кто может стоять рядом с тобой, не спотыкаясь каждый день о собственную неспособность жить как все. Кого-то, кто сможет быть отцом твоему сыну не только в переписке, не только на расстоянии безопасных фотографий, а по-настоящему, каждый день, без страха, что однажды проснётся и захочет исчезнуть. А я даже не уверен, что я на это способен. Я не уверен, что я вообще способен остаться где-либо надолго — не потому что не хочу, а потому что во мне что-то сломано настолько, что я сам не знаю, как это чинить.

Она долго молчала. Потом взяла мою руку через стол — ту самую, что до этого сжимала уже потухшую сигарету, — и просто держала.

— Знаешь, что я слышу, когда ты это говоришь? — сказала она наконец. — Я слышу не человека, который недостоин. Я слышу человека, который боится. Это разные вещи, хотя изнутри они, наверное, ощущаются одинаково.

— Может быть, — сказал я, чувствуя, как рука моя под её ладонью наконец перестаёт дрожать, впервые за весь вечер. — Но разве это меняет результат? Ты всё равно заслуживаешь не бояться того же самого рядом со мной.

— Может, я не хочу гарантий, — сказала она. — Может, я устала от людей с гарантиями, которые на деле оказываются пустыми. Ты хотя бы честен. Ты сейчас, вот в эту секунду, честнее со мной, чем кто-либо был за последние годы.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Часть меня — та самая, привычная, отработанная годами часть — уже готовила слова, которые обесценили бы всё сказанное, свели бы это к шутке, к отступлению, к безопасной двусмысленности. Рука сама потянулась к пачке сигарет на столе, но на полпути остановилась. Я не закурил. Просто позволил тишине быть, не заполняя её ни защитой, ни дымом.

— Я не прошу тебя решить всё сегодня, — сказала она мягче. — Я не прошу переезжать ко мне, не прошу становиться другим человеком за одну встречу. Я прошу только одного — не исчезай снова. Что бы ни случилось дальше, не исчезай так, как исчезал раньше. Молча.

Я кивнул — медленно, но искренне.

— Я не могу обещать тебе, что стану другим человеком, — сказал я. — Не могу обещать постоянную работу, дом, всё, что должно быть у человека в моём возрасте. Не могу обещать, что перестану курить каждый раз, когда внутри становится слишком тесно. Но я могу обещать одно: я больше не буду молчать. Что бы я ни чувствовал, я скажу это. Даже если это будет страшно. Даже если это будет означать, что я снова скажу тебе, что боюсь.

Она улыбнулась — не той вежливой улыбкой, которую я видел на собеседованиях и в тысяче формальных разговоров, а настоящей, усталой и тёплой одновременно.

— Это уже немало, — сказала она. — Для начала — это уже немало.

Мы сидели ещё долго, пока не стемнело, пока свет над каналом не сменился на тот особый вечерний, что делает воду похожей на тёмное стекло. Я выкурил ещё одну сигарету — последнюю за вечер, спокойнее прежних, — и мы говорили о многом, не решая ничего, просто позволяя друг другу быть услышанными после стольких лет полутонов.

И когда я наконец шёл домой один — а я шёл домой один, потому что ни она, ни я не были готовы к чему-то большему в эту ночь, — я думал: может, признание не в том, чтобы решить всё разом. Может, признание — это просто перестать прятаться. А дальше — дальше видно будет.

Я не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время это незнание не пугало меня так, как пугало всегда.

Глава 7

Утро после того вечера у канала я встретил не так, как ожидал.

Ожидал лёгкости — той самой, что приходит, когда наконец сбрасываешь груз, который нёс годами. А вместо этого проснулся с тяжестью в груди, будто ночью кто-то залез ко мне внутрь и затянул все узлы обратно, только туже прежнего.

Голос внутри — тот самый, отработанный годами, — уже с самого утра нашёптывал своё привычное: ты сказал слишком много. Ты открылся. Теперь она знает, что ты чувствуешь на самом деле, а значит — теперь у неё есть власть сделать тебе больно, какой не было ни у кого за долгое время. Беги. Пока не поздно. Ты ведь умеешь.

Я закурил, ещё не встав с кровати, хотя обычно не позволяю себе этого — ещё одно правило, которое я в то утро нарушил без сожаления.

Она написала мне около полудня — просто: «Доброе утро». Два слова, без ничего лишнего. Я долго смотрел на экран, и вместо того чтобы ответить сразу, как хотел, вдруг поймал себя на мысли, каким я её увидел вчера, когда она подходила к столику у канала.

Тёмные волосы падали прямыми прядями, разделённые ровным пробором —почти чёрные, с тем глубоким блеском, что бывает у волос, которые никогда не позволяют себе растрепаться до конца, даже под уличным ветром. Глаза — тёмные, внимательные, с тем прямым взглядом, который не отводят первым; в них было что-то одновременно тёплое и настороженное, будто она давно научилась смотреть на мир так, чтобы не выдать больше, чем хочет.

Черты лица — резкие и мягкие одновременно: высокие скулы, полные губы, сложенные в ту едва уловимую улыбку, что говорит больше, чем любые слова — не открытую, а сдержанную, словно приберегаемую для тех немногих моментов, когда она решает, что можно чуть-чуть довериться. Она тогда села напротив меня, скрестив руки на груди — поза, в которой читалась не холодность, а скорее привычка держать себя собранной, готовой в любую секунду отступить на шаг назад, если мир подступит слишком близко.

Странно, подумал я, что мы с ней похожи в этом. Оба научились защищаться одинаково — просто она делает это скрещёнными руками, а я сигаретой между пальцами.

Я так и не ответил ей сразу. Вместо этого встал, оделся, вышел на улицу без определённой цели — просто чтобы не сидеть в четырёх стенах с телефоном, который жёг руку одним своим присутствием. Курил на ходу, одну за другой, будто пытался выкурить из себя вчерашнюю честность, вернуть всё на прежние места.

Позвонил Марк — не по важному поводу, просто спросить, как дела. Обычно я не беру трубку в такие моменты, оставляю на потом, но в этот раз ответил.

— Как всё прошло? — спросил он сразу, без предисловий. Видимо, я рассказывал ему о встрече заранее, хотя сейчас даже не помнил, когда успел.

— Сказал ей всё, — ответил я. — Всё, что чувствую.

— И как ощущения?

Я долго молчал, глядя на дым, поднимающийся от сигареты.

— Как будто я снял кожу, — сказал я наконец. — И теперь мёрзну.

Марк хмыкнул на другом конце — не насмешливо, а понимающе.

— Это нормально. Ты просто не привык быть без брони. Дай себе время привыкнуть, прежде чем снова её надевать.

— А если я уже хочу её надеть? Прямо сейчас?

— Тогда не надевай, — сказал он просто. — Хоть один раз. Посмотри, что будет, если ты просто останешься мёрзнуть немного дольше, чем обычно.

Я не ответил ему сразу. Докурил, глядя на серое небо, которое, как всегда, не могло решить, идти дождю или нет.

Вечером я всё-таки написал Эмме — не сразу с утра, как хотел бы она, наверное, но и не через три дня демонстративного молчания, как сделал бы прежний я.

«Доброе утро, — написал я, хотя был уже вечер, и мы оба это знали. — Прости, что не ответил сразу. Мне нужно было немного времени, чтобы не испугаться того, что я тебе сказал».

Она ответила не сразу — минут через двадцать, которые тянулись для меня как час.

«Спасибо, что написал это, а не просто исчез, — было в сообщении. — Это уже другое дело».

Я посмотрел на эти слова долго, куря последнюю за вечер сигарету, и подумал: может, весь фокус не в том, чтобы не бояться. А в том, чтобы, боясь, всё равно не убегать. Хотя бы в этот раз.

Я не знал, надолго ли меня хватит. Но сегодня я снова не исчез. И, возможно, для начала этого было достаточно.

Глава 8

Не знаю, как объяснить вам то, что я сделал в тот вечер, чтобы это не прозвучало странно. Но позвольте попробовать, потому что сам поступок был куда честнее, чем кажется на первый взгляд.

Я знал, во сколько она забирает сына из школы — не потому что расспрашивал, а потому что за все эти годы переписки она столько раз упоминала это между делом, рассказывая о своём дне, что расписание отпечаталось во мне само собой, без всякого умысла с моей стороны. Такие вещи запоминаешь не потому что хочешь, а потому что слушаешь человека слишком внимательно, слишком долго.