Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 53)

Джой с мрачным и загадочным видом отворачивается от окна. Она медленно поднимает палец, указывает на меня и произносит:

– Мудрейшая снова права. Барбекю состоится завтра вечером.

И мы заходимся радостным хихиканьем.

Подумать только, что было время, когда все они не давали мне покоя, и, хотя могут не давать покоя и сейчас, зато они у меня есть. Когда-то я думала, что будет один, ну, может, другой, а теперь их трое, а я все еще жива. Они могут превращать все тяжелое, давящее, в легкое и совсем не важное. Они делают все маленькие радости феноменально значимыми для меня. Они даже не знают, что делают для меня. Своей любовью они меня сотворили.

Свежий осенний день; мы с Джой, в пальто и шляпах, гуляем в лесу. Чтобы поговорить, мы идем на природу. И вообще, она предпочитает общаться именно так, на ходу. Ее главные цвета и сейчас, и раньше полны жизни, энергии, озорства, задора. Но сегодня я не могу не заметить, как они потускнели.

Джой болтушка, человек, склонный рассуждать вслух, чтобы лучше все себе уяснить. Она говорит обо всем, что случилось, сначала о том, что ее обеспокоило, потом обо всем, связанном с тем, что ее обеспокоило, и только потом добирается до того, что случилось на самом деле. Она всегда отличалась кипучей энергией, никогда не упускала никаких подробностей, потому что ей обязательно нужно разложить все по полочкам и разобраться, что к чему. Ей нужно увидеть, как связывается между собой несвязанное, совпадает ли то, что она чувствует, и то, что думает, и все это ей надо произносить вслух, повторять снова и снова, столько, сколько нужно. Энди тонет в этом словесном потоке, от его напора у него голова идет кругом, но я должна оставаться спокойной. Ей тоже, бывает, становится тошно от себя самой, потому что говорит она слишком много и быстро, но я знаю, как остановить ее, успокоить, заставить посмотреть на спокойную точку на горизонте. И может быть, точка – это я. Я научилась быть терпеливой, понимать, что без преамбулы она все равно не сможет.

Под моими походными ботинками, как губка, пружинят лесная земля, листья и мох. Корни деревьев уходят в глубину, сплетаются, как паутина, неожиданно выныривают из-под земли, то грозятся поймать меня, то становятся удобной ступенькой. Выход на природу подпитывает так же, как и в те давние дни, когда я ухаживала за Лили. Это привычка, которая так и сохранилась у меня, одна из немногих хороших привычек, оставшихся с тех пор. И точно так же, как способность видеть ауру никуда не делась, с годами я научилась гулять по-настоящему. Сейчас на земле я замечаю грибы и мхи самого невероятного вида – то очень похожие на мультяшные, то такие, какие снятся в самых кошмарных снах. Я хочу остановиться, повнимательнее рассмотреть их. А Джой рвется дальше, не видит ничего вокруг, получает удовольствие только от адреналина, который гонит ее вперед.

Я не только вижу цвета мхов, но и чувствую, как деревья связаны под моими ногами, как они общаются друг с другом, пользуясь грибами, как средством связи. Я вижу, как цвета, точно нити, разбегаются под землей, миллионы их движутся в разных направлениях, образуют сложную сеть, похожую на запутанную схему лондонского метро.

– Так что, у вас все кончено? – спрашиваю я, когда Джой наконец добирается до сути дела и заканчивает описывать главное событие. Я стараюсь, чтобы в моем голосе не слышалось надежды. С самого начала он мне не нравился. Близко мы не познакомились, и я почти уверена, что так решил он, но из его кратких появлений в нашей жизни и из того, что я видела издалека, я постаралась выжать все, что можно. Избыток густо-оранжевого говорил о захватнической натуре и обидчивости.

– Да! – выкрикивает она, снова заливается слезами, но умудряется набрать скорость. – И теперь я не могу вернуться в спортивный центр. Нужно искать новое место, а мне нравится в этом центре работать. Я кучу клиентов себе набрала. Он, язва такая, уже теперь мне жизнь усложняет. А что потом?

Есть такое понятие «материнские деревья» – они старше, больше, глубоко укоренены в почву, откуда берут питание и передают его деревьям поменьше. Они принимают сигналы тревоги от своих связных-мхов и отправляют помощь. Сложные отношения симбиоза, сожительства. Тайные сигналы, безмолвные сообщения о бедствии. Вот что происходит и над, и под поверхностью.

Вот оно, материнство.

Мы доходим до развилки лесных тропинок; можно повернуть направо, и тогда мы быстрее дойдем обратно, к машине, а можно – налево. Рядом со мной хлюпает носом Джой.

Я сворачиваю налево.

Билли, подросток, возвращается из школы домой в окружении черного цвета. Я страшно пугаюсь. Он замечает это и начинает сильно, но молча плакать. Он пробует прошмыгнуть в свою комнату, но я его перехватываю на полпути.

– Что такое, милый? Что случилось?

Его тело сотрясается, он горько плачет в моих объятиях, воет, как раненый зверь, как маленький мальчик, который упал и порезал ногу, но если бы это было так просто… Он рыдает, не скрываясь, не тая ничего в душе. Я чувствую его боль, его сильное горе, ощущаю в нем огромную, трагическую пустоту.

– Маленький мой… – говорю я, крепко сжимаю его, заворачиваю в свою любовь. Каждый проходит через большие и маленькие боли взросления, жизни, того ужасного, что люди делают друг другу.

В начале жизни я старательно избегала цветов чуть ли не каждого встречного, но, когда появились дети, я научилась отгонять цвета от них, не подпускать к ним даже малейший оттенок, принимать все на себя, лишь бы им легче жилось. Ненадолго, но его боль передается мне, когда мы сидим на кушетке, сплетясь телами и энергиями, как в те времена, когда он еще был во мне. Я бы забрала всю их боль в мгновение ока, если бы только могла. Я и жила бы с ней всю жизнь, лишь бы им не пришлось жить так хоть один день.

Моя способность видеть ауру нужна не всегда. Вот, например, знакомство с другом или подругой. Меня почему-то почти всегда последней знакомят с по-настоящему дорогим человеком и первой – с человеком, в котором сомневаются. Моим мнениям не всегда доверяют, их не всегда уважают, мое представление о человеке ставится под вопрос, в зависимости от того, что я вижу, в зависимости от того, в каком положении оказывается тот, кто спрашивает. Я даже не подгоняю его под их требования.

– Не надо, – обрывает меня Энди, когда мы в машине едем домой из Глазго, где гостили у его сестры.

– Ты что, не хочешь знать? Она такое городит, и все-таки…

– Не надо, – уже громче повторяет он, мрачный, задумавшийся так, что под сдвинутыми нахмуренными бровями почти не видно глаз. – Держи это при себе.

Погода – вот о ней он знать хочет. Все остальные наблюдения я должна научиться держать при себе. Людям не всегда хочется и не всегда нужно знать все.

Иззи заезжает без предупреждения. Я случайно выглядываю из окна верхнего этажа и вижу ее машину.

– Меня нет! – кричу я вниз, обращаясь к Энди.

– Чего?

– Нет меня!

– Почему? – спрашивает он, подходя к нижним ступенькам лестницы.

– Иззи приехала. Придумай, что хочешь – в ванной я или где, – только я не могу с ней говорить.

Он смеется.

Иззи с детства была непростой. С ней, средней, было трудно, она ревновала ко всему: ко времени, проведенному с другими, к игрушкам других детей… И раньше, и теперь с ней нужно обращаться осторожно, как с хрустальной вазой, бегать вокруг нее на цыпочках, как будто она живет в самой середине лабиринта из яичной скорлупы. У нее тяжелый характер, и свою тяжесть она склонна перекладывать на других. Она неправильно понимает ситуации, неправильно считывает людей, она жертва любых обстоятельств, но, если отнестись к ней с любовью, она не подпустит к себе темноту. У нас не получилось спасти Олли, но я, мать, должна сделать так, чтобы Иззи осталась на плаву, не дрейфовала ни в какую сторону и не потонула. Когда ей исполнилось шесть лет, мы отправились к Наоми. Ее чакры, казалось, были прочищены только для того, чтобы засориться снова. Наоми рассмеялась, когда я спросила ее, существует ли детский стент для чакр, который мог бы помочь. Или, может, щит, чтобы мне можно было прикрыться от нее.

– Элис! – со смехом произнесла Наоми, как будто я пошутила, но в моей шутке была доля правды.

Я – тот человек, который лучше всех ее понимает, и мне совершенно ясно, как важно, что я с ней работаю, что заставляю и ее работать над собой; но, как бы я, мать, ни любила свою дочь, даже мне не по силам все время заниматься ею, и только ею. И вот, закрыв глаза, я лежу в ванне и, чувствуя очень слабые уколы совести, слушаю, как внизу они с Энди разговаривают. Я не разбираю слов, только чувствую, как снизу, через доски пола, плывет низкое, скрипучее вибрато его глубокого голоса. Очень успокаивает, когда разговаривают отец и дочь; может, они могли бы делать это и почаще, но их беседы всегда походят на церемонный парный танец. Энди прекрасно общается со студентами, но на собственную дочь терпения у него хватает не всегда.

Входная дверь захлопывается, и он поднимается наверх.

– За тобой должок, – говорит, пыхтя в шутку, Энди, и мы оба хохочем.

– В следующий раз подготовлюсь, – отвечаю я. – А сегодня пас.

Бедная наша дочь. Если бы только она знала…

Я позволяю себе войти в квартиру Лили. Когда не стало Олли, она перебралась на первый этаж, куда можно добраться на инвалидном кресле. Я смотрю, как она разъезжает, и не могу отделаться от мысли о том, насколько проще было бы жить и мне, и ей, и нам обеим, если бы она сделала это, когда мне было восемнадцать лет. Но что теперь об этом говорить. Сиделка только что ушла, вымыла и вычистила квартиру, и вот Лили сидит на кушетке, смотрит телевизор, пьет чай, грызет шоколадное печенье и выглядит очень свежо. На ней новая пижама и шлепанцы, пушистые волосы только что вымыты и высушены. На первый взгляд все отлично, но я не доверяю первым взглядам.