Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 48)

Я ухожу в темноту, подальше от шатра и волшебных огней, слушаю шелест деревьев и позволяю легкому ветерку остужать мое пылающее лицо. Наконец-то одна…

В гостинице я успеваю снять макияж, облачиться в пижаму и забиться в угол кровати. Он меряет номер шагами и мотается из стороны в сторону, как резиновый. Ссора в полном разгаре, и я узнаю, какая я, оказывается, гадость. Я холодная. Я в упор не видела его друзей. Я не танцевала. Я все время куда-то исчезала. И вообще я сухарь.

Сейчас его акцент заметнее, чем всегда, ведь он среди своих, да и виски… Он говорит так невнятно, что я еле добираюсь до сути дела.

– Ты Джейми даже руку не пожала, а ведь мы с ним вместе на занятия по химии ходили, – ни с того ни с сего бабахает он. – А он, между прочим, и мухи не обидит!

– Ты же знаешь, что мне не нравится прикасаться к людям, – спокойно отвечаю я. Терпеть не могу, не хочу говорить об этом.

– Тебе и ко мне не нравится прикасаться, – вдруг говорит он.

– Нет, к тебе нравится.

– Да ты даже за руку меня не берешь. Ты даже… – И он совсем уж неразборчиво начинает бубнить список моих прегрешений.

– Конечно, у тебя есть свои резоны, – неожиданно с уважением ко мне и полной ясностью мысли произносит он. – Но ведь это мои друзья, ты можешь им верить, не нужно смотреть на них так уж свысока…

– Так я и не смотрела на них свысока.

– Нет, смотрела, вся такая высокомерная, а…

– А вы с Рейчел в это время сходили с ума от страсти.

Он останавливается и переспрашивает:

– Что-что?

– Если бы мне хотелось усадить тебя за стол с твоей бывшей, я бы так тебе и сказала. Да, сказала бы. Я ведь говорила тебе, что до тебя у меня был Госпел, просто чтобы ты знал, а могла бы ведь и промолчать, потому что ты все равно никогда его не увидишь.

Я бы ни за что не заставила его провести всю ночь в догадках, да еще и чувствовать себя при этом запасной частью или вторым номером.

У него вид человека, совершенно сбитого с толку.

– Ты о ком?

– Ладно, подскажу: я сидела рядом с ее мужем, и он тоже не сильно этому радовался.

Это неправда. Думаю, ничего не заметил ни Скотт, ни кто-то еще. Не знаю даже, заметил ли сам Энди. Его цвета мне ничего не скажут. Я не умею читать его.

Он перестает шагать. Ноги стоят на месте, но тело мотается из стороны в сторону. Я попала в точку. Парой они не стали, но какое-то влечение было, и, возможно, даже тайное.

Я глубоко вздыхаю и говорю:

– Я вижу энергии, Энди. Вижу цвета настроений людей. Это помогает мне замечать то, чего не могут другие.

– Хватит, Элис. Что он сказал? Он – в смысле ее муж.

Я замолкаю. Только что я открыла ему свой самый большой секрет, а он просто перескочил через него, отбросил в сторону.

– Ты меня слушал, Энди? Я тебе рассказываю самое важное о себе, то, что раньше не могла рассказать, – произношу я и поднимаюсь. – Я вижу энергии, Энди, энергии людей. Вижу, как цвета. Вот почему я хожу в очках, вот почему я…

Он слегка наклоняется, не сходя с места, смотрит на меня мутным взглядом, и мне кажется, его сейчас стошнит. Зрачки сильно расширяются, и даже не видно, что глаза у него карие. Похоже, он вот-вот разрыдается от того, как перепуталось все у него в голове.

– Что?

И он исчезает.

Мы лежим в постели; со знакомства прошло несколько недель. Воскресенье, утро, дождь. Я блаженствую от полного расслабления и удовлетворенности. По телевизору идет передача Рика Стайна: в каком-то экзотическом месте он плывет на лодке, говорит о еде, готовит еду, ест еду. Мы говорим обо всем и ни о чем. Я больше слушаю, мне страшно нравится звук его голоса, такой живой, позитивный, пусть и хрипловатый со сна.

– Какая ты была в школе?

– Ты ведь знаешь…

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Спокойная. Буйная. Когда как.

– Как прогноз погоды в Глазго. «Дождь со снегом, временами солнечно».

– Такая и есть. Всего понемногу.

– Как твоя школа называлась?

– Тебе ее название ничего не скажет.

– Так поэтому и спрашиваю.

– В одной дырище, в часе езды от Дублина.

– И все-таки как она называлась? – повторяет он, отбрасывает прядь волос моего лица и пристально на меня смотрит, чувствует, что я стараюсь увильнуть.

Я спокойна.

– Ты что, выпускные не сдала?

– Нормально я их сдала, – говорю я оскорбленным тоном.

– Вот и хорошо, – смеется он. – А то я уж подумал, что ты темнишь. Так где ты училась?

– В спецшколе «Новый взгляд» – отвечаю я, снова кладу голову ему на грудь и отворачиваюсь к телевизору. – Для тех, у кого отклонения в поведении.

Он старается улечься так, чтобы видеть мое лицо, но я и не собираюсь двигаться.

– Как ты туда попала?

Я ненадолго задумываюсь и отвечаю:

– Злая очень была.

Вообще-то я только и мечтаю, как бы рассказать ему. Я прокручиваю в голове долгие разговоры о том, как избавляюсь от своих неврозов. Иногда он принимает это хорошо, иногда – нет. Я знаю, что когда-нибудь откроюсь. Нужен только правильный момент.

После нашей ссоры он возвращается в зал гостиницы, где еще не закончился вечер. Где-то в половине пятого утра нестройный хор умолкает, но, хотя пения и не слышно, он все равно не идет. Я накручиваю себя, что он сейчас плачется в жилетку Рейчел, сама рыдаю в подушку. Сна ни в одном глазу. Что я наделала? Не так ведь я хотела рассказать ему о том, как вижу ауру. Да нет, я вообще ему рассказывать ничего не хотела.

Я собираю сумку. В шесть утра кое-кто еще бодрствует и городит всякую ерунду, я тихо прохожу через зал и незаметно выбираюсь из гостиницы. Я прыгаю в такси, беру машину, заказываю кофе, ожидая, когда откроется прокат, и первым же поездом возвращаюсь в Лондон. К обеду я уже дома, а он, наверное, еще даже не проснулся.

Почти всю обратную дорогу я сплю. Обратная дорога – вовсе не то приятное путешествие, которое мы с Энди проделали туда. Теперь мне прямо тошно, как будто во мне пробили дыру, и я потеряла что-то, кого-то очень незаурядного, и вместе с тем накрывает ощущение неизбежности. Может ли такая, как я, даже помыслить, чтобы быть счастливой и нормальной с таким, как он? Подсознание громко кричит: «Я же тебе говорила!» – а все остальное во мне как будто скорчилось в уголке и орет: «Да оставьте вы меня в покое!»

В восемь вечера слышится стук в дверь.

Он. А вид такой, как будто он дрался с самим собой, как будто первый раз спустился с гор и оказался лицом к лицу с цивилизацией.

– Прости, – произносит он, переступает порог и обнимает меня так крепко, что я еле дышу.

Ничего не понимаю. Ведь провинилась-то я. Сказала ему что-то безумное, а потом бросила в полном одиночестве.

Он делает глубокий вдох, не отпуская меня, и от этого становится щекотно шее.

– Прости меня…

Мы долго держим друг друга в объятиях, и я не хочу, чтобы он выпускал меня, потому что не хочу говорить. Разговор опять окончится для меня неприятностями.

Он отстраняется и смотрит на меня.

Глаза припухли от двенадцати часов непрерывного плача. Нос красный, растертый – я то и дело сморкалась, губы искусаны, ногти тоже.

– Ты как?

– Нормально, – отвечаю я.