Сесилия Ахерн – Все цвета моей жизни (страница 15)

– Ну и дела! – шепчу я, склонившись к кусту. – Назову-ка я тебя Верой.

В тот же день, только попозже, я решаюсь провести нечто вроде эксперимента.

Лили смотрит телевизор. После химиотерапии она перестала курить. Сказала, что у нее теперь поменялся вкус, и дым стал противным.

– Сколько ты уже без сигарет? Год почти?

– Да, где-то так.

– Здорово. Ты должна гордиться собой.

Она озадаченно смотрит на меня.

– В смысле – сколько я себя помню – ты всегда курила, а теперь посмотри: можешь ведь без сигарет. И отлично можешь!

Я говорю от души, но произношу слова механически, как робот. Не привыкли мы с ней так разговаривать.

– Замолкни, Элис! – говорит она и снова уставляется в телевизор.

Я жду, не станут ли ее цвета распускаться, как бутоны, не заполыхает ли розовый, не засверкает ли фейерверк, не раскроется ли яркий веер, похожий на павлиний хвост.

Ничего подобного.

Я смеюсь про себя и возвращаюсь к глажке. Повеселилась, и то ладно.

Я учусь поддерживать в Вере жизнь, прислушиваясь к ней. Когда я думаю, что пора ее полить, то чаще всего ошибаюсь. Она девушка выносливая, ей нравится стоять под солнцем, и пить она просит редко, как будто ей некогда отвлекаться на такие пустяки, как будто у нее нет другого дела, как только смотреть из окна на наш неопрятный садик. Ей он ничуть не противен, не то что мне; она растет и тянется к нему своими длинными листьями, как будто хочет показать, потрогать стекло и сказать: «Посмотри, ну посмотри же туда».

И я смотрю. И вижу давно переросшую траву с проплешинами в ней. Сорняки и запущенная живая изгородь нависают над ухоженным садиком Гангали. Она указывает мне на все это, я понимаю намек. И у меня появляется желание сделать вид приятнее для нее. Я начинаю приводить сад в порядок. Лили смотрит из окна и думает, что я, наверное, тронулась. Она слышала, как я разговариваю с алоэ, потому что сейчас я совсем этого не стесняюсь. По утрам произношу «доброе утро», говорю с Верой о погоде, о всяком разном, а Лили слушает и закатывает глаза. Иногда, правда, тоже заговаривает, чтобы подействовать на меня: «Вера, по-моему, сегодня кто-то встал не с той ноги» или «Ты посмотри, Вера, – мы сегодня опять едим подметку какую-то, а не стейк».

Садоводство – дело затратное, да к тому же требует времени и терпения, а ни того ни другого у меня и в помине нет. Первым делом я принимаюсь за траву, за то, чтобы снова сделать землю совсем здоровой. Мы наконец оборудуем дом так, как нам нужно. Лили больше года не появлялась в саду, хотя я не понимаю, что она там делала, даже когда могла ходить; может, курила, но курила она почти всегда дома. Теперь у нас новый пандус, а это значит, что она выбирается наружу, смотрит, отпускает ядовитые замечания.

Поначалу я просто не могла терпеть ее рядом с собой в саду. Ее присутствие, мягко говоря, не успокаивает: она содрогается при каждом порыве ветерка, как будто ее вот-вот сдует, машет на каждую пролетающую мимо птицу, как будто она ее убьет. Она не создана для выходов на улицу. Она все время указывает, где что я сделала не так и где что упустила.

Птицы клюют семена вновь посеянной травы; сначала она, как и раньше, похожа на кочки на болоте, но со временем я понимаю, что надо делать, и работаю на своем участке чуть ли не с маниакальным вниманием. И в конце концов получается яркая лужайка, почти ненастоящего, кислотного, зеленого-презеленого цвета. Все травинки совершенно точной, одинаковой длины, как будто я, ползая на корточках, подрезала их ножницами. Даже Вера, которая успела подрасти, касается оконного стекла кончиком листа и как будто говорит: «Ну надо же!»

Лили осматривает сад, морщась от солнца.

– Хорошо? – спрашиваю я ее. Лужайка приведена в полный порядок, ей не к чему придраться. Ни пропусков, ни проплешин, ни кочек, решительно ничего такого.

– Лучше бы ты цветы посадила, – произносит она.

Чуть ли не каждый день я где-нибудь да вижу Дейва. В супермаркете, в парке, на автобусной остановке. Иногда кажется, что, кроме нас, никто не бывает в общественных местах – все на работе; еле заметный, тонкий дневной слой общества почти целиком состоит из матерей с грудными младенцами, пожилых и безработных. Он тоже исполняет обязанности сиделки, всегда и везде появляясь вместе с братом Кристофером, который страдает сильным аутизмом и нуждается в круглосуточном присмотре. Дейв неизменно пребывает почти в нереально отличном расположении духа, и его цвета подтверждают, что он не притворяется. Вообще-то они мало о чем говорят, и это придает ему загадочности. Цвет у него чаще всего один, серый, но зато оттенков – не меньше четырех. Я видела серый на людях, он бывает и положительный, и отрицательный. Отрицательный означает депрессию или нечестность. Цвет этот встречается часто, но вот его оттенки я вижу в первый раз. Я поняла, что положительный серый вокруг него – это такой нейтралитет. Он уживчив, легко идет на компромисс, он будет чем угодно, чем ты только захочешь, он умеет легко освоиться в любой обстановке и не привлекать к себе особого внимания.

Отца Дейва не стало, когда он был еще маленьким, а когда ему исполнилось восемнадцать лет, от рака скоропостижно скончалась мать, и на его долю выпал уход за Кристофером. Я много могу рассказать о Дейве, и все-таки этот серый окутывает его, как плащом, делает непроницаемым. Я не могу уловить его взгляд, только иногда встречаюсь с ним глазами поверх голов Лили и Кристофера, но таким способом связь не установишь. От него никогда не услышишь, что, все, мол, дерьмово, что все несправедливо, что день у него сегодня плохой или что его достал Кристофер. Нет, от него исходит сплошной позитив, и по идее я должна быть за это благодарна, особенно если вспомнить, какая атмосфера у меня в доме, но ощущение такое, что это блокада, запрет. Но кто я такая, чтобы критиковать способ, каким человек справляется с ситуацией?

– Жалко, – говорит однажды Лили, когда мы оставляем его с Кристофером на улице после неловкого разговора о погоде, который продолжался дольше, чем обыкновенный разговор о погоде.

– Что жалко?

– Молодого человека.

Для Лили это необыкновенно высокая степень сочувствия, и она меня удивляет. Я задумываюсь, а жалеет ли она меня.

– Не больше ведь, чем меня, – говорю я, чтобы проверить.

– Я – совсем другое дело, – оскорбленно отвечает она. – Ты сидишь дома, на работу ходить тебе не надо. По сравнению с ним – не жизнь, а малина.

Во мне тут же вскипает гнев за то, что она не в состоянии понять, чем я жертвую для нее, но, как могу, я придерживаю язык. Не может, что с нее возьмешь; ей нужно действовать, избавляться от всего, что в ней накопилось, грузить этим кого-то другого.

– Я иногда думала, можешь ли ты стать хоть немного такой же, как этот парень, Кристофер, – добавляет она.

Весь остаток пути домой я не говорю с ней ни слова – а это, получается, почти весь остаток дня. Гнев во мне не утихает. Я поднимаю ее с кресла-каталки не так осторожно, как надо, я тру ее губкой сильнее, чем надо. В конце концов, местами может помыться и сама.

Ясное дело: такой женщине, как Лили, которая никогда не рвалась работать, у которой никогда не было никаких стремлений, должно казаться, что я сорвала джекпот. Я точно не знаю, чем занялась бы, если бы не пришлось ухаживать за ней. Может, и предпочла бы остаться дома, но не потому, что святая, а потому, что боялась бы всего того, что, как сказал Хью, мне надо было бы делать, – того, что мне, как я точно знала, было бы не по силам. Может быть, общего у нас с ней больше, чем я себе представляю. Может быть, и она знает это, понимает, что это помогает мне закрыть глаза на тот факт, что я понятия не имею, в какую сторону поплыла бы, не будь я крепко-накрепко привязана к ней. А может, я никуда бы не поплыла, а предпочла бы остаться с ней, и мы потонули бы вместе.

Лили очень нравятся прогулки в парке, хотя она никогда этого не говорит. Мы строго придерживаемся раз заведенного порядка. Не могу я без свежего воздуха, солнечного света и деревьев – они поднимают мой дух. Хотя теперь наш дом стал таким позитивным, каким никогда раньше не был.

Но сегодня что-то не так. Нет обычного подъема, который я чувствую, когда иду гулять. Душа не подпитывается от окружающей обстановки. Я останавливаюсь и поднимаю голову. От какого-то дерева исходит оранжево-коричневый цвет, как будто оно горит, хотя огня я и не вижу. Это не тот привычный бурый цвет земли, который хочется вдохнуть всем своим существом; он напоминает ржавчину, и не только это дерево полыхает невидимым огнем. Я оглядываюсь и замечаю еще несколько таких же, ржавого цвета деревьев.

– Ты где, здесь? – спрашивает Лили; она не может обернуться, чтобы увидеть меня.

Я иду дальше и шагаю быстрее: появилось дело. Направляюсь я прямым ходом в контору смотрителя парка.

– Мы куда? Остановка же с другой стороны.

– С деревьями что-то не то, – объясняю я.

Она недовольно качает головой и вздыхает.

Смотритель с чашкой чая в руке, надевая шляпу, открывает дверь.

– Здравствуйте, дорогая.

– Добрый день. Можно поговорить с директором парка?

– Потеряли что-нибудь?

Он ставит кружку на стол и быстро берет связку ключей.

– Стол находок здесь, рядом.

– Нет-нет, мне нужно поговорить о деревьях.