Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 27)
Каждый раз, вешая трубку, я чувствовала, что мое нерешительное прощание не было окончательным, оно больше походило на «еще увидимся». Я понимала, что пока еще есть шанс вернуться назад, что какое-то время Конор будет неподалеку, что я, прощаясь, где-то в глубине души не рассталась с ним по-настоящему.
Я останавливаю машину и смотрю на дом, в котором мы прожили почти десять лет. Разве Конор не заслужил, чтобы я попрощалась с ним по-человечески?
Нажимаю на звонок, но к двери никто не подходит. Через окно я вижу, что вещи упакованы в коробки, стены голые, поверхности пустые, все готово для въезда новой семьи, которая будет тут жить. Я поворачиваю в замке свой ключ и вхожу в дом, стараясь произвести как можно больше шума, чтобы не застать Конора врасплох. Уже готовлюсь окликнуть его, как вдруг слышу доносящийся со второго этажа тихий мелодичный звон. Я поднимаюсь в наполовину выкрашенную детскую и вижу Конора, сидящего на мягком ковре. Он смотрит на детскую игрушку – мышку, бегающую за сыром, и из глаз его текут слезы. Я пересекаю комнату и обнимаю его. Сев на пол, я прижимаю его к себе и нежно баюкаю. Закрываю глаза и отключаюсь.
Конор перестает плакать и медленно поднимает на меня глаза:
– Что?
– А? – Я выхожу из транса.
– Ты что-то сказала на латыни.
– Я ничего не говорила.
– Говорила. Только что. – Он вытирает глаза. – С каких это пор ты говоришь на латыни?
– Да не говорю я на ней!
– Ну конечно! – скептически фыркает он. – И что же означает та единственная фраза, которую ты знаешь?
– Понятия не имею.
– Ты должна знать, ты же это только что сказала.
– Конор, я не помню, чтобы что-то говорила.
Он пристально смотрит на меня, и в его взгляде я читаю чувство, весьма напоминающее ненависть. Я с трудом сглатываю.
В напряженной тишине на меня смотрит незнакомец.
– Ладно. – Конор встает и идет к двери. Больше никаких вопросов, никаких попыток понять меня. Ему теперь это безразлично. – Патрик возьмет на себя функции моего адвоката.
Отлично, мне придется иметь дело с этим придурком, его братом.
– Хорошо, – шепчу я.
Конор останавливается в дверях, оборачивается и обводит глазами комнату. Лицо каменное, только желваки шевелятся. Бросив последний взгляд на бывший дом и бывшую жену, он уходит.
Вот оно и случилось, окончательное прощание.
В эту ночь я сплю урывками: новые картинки вспыхивают у меня в голове. Они озаряют мое сознание быстро и резко, как вспышка молнии, а затем отступают назад, в темноту.
Церковь. Звонят колокола. Разбрызгиватели. С приятным журчанием в бокал льется красное вино. Старые здания с витринами магазинов. Витражи.
Через лестничные перила я вижу мужчину с зелеными ступнями, закрывающего за собой дверь. Ребенок у меня на руках. Девочка со светлыми волосами. Знакомая песня.
Гроб. Слезы. Родственники в черном.
Качели в парке. Все выше и выше. Мои руки осторожно подталкивают ребенка. Я, сама еще ребенок, на детских качелях. Пухлый маленький мальчик взлетает вверх – я опускаюсь вниз, я поднимаюсь высоко в воздух – мальчик оказывается на земле. Снова разбрызгиватели. Смех. Я и тот же мальчик в купальных костюмах. Пригород. Музыка. Колокола. Женщина в белом платье. Вымощенные булыжником улочки. Соборы. Конфетти. Крики. Хлопки.
Мужчина с зелеными ступнями закрывает дверь.
Снова разбрызгиватели. Пухлый маленький мальчик бегает за мной и смеется. Напиток в моей руке. Моя голова в унитазе. Лекционные залы. Солнце и зеленая трава. Музыка.
Мужчина с зелеными ступнями держит в руке садовый шланг. Смех. Девочка с белоснежными волосами играет на песке. Девочка смеется на качелях. Снова колокола.
Лестничные перила, за ними – мужчина с зелеными ступнями, закрывающий за собой дверь. В его руке бутылка.
Пиццерия. Мороженое с фруктами и взбитыми сливками.
В его руке еще и таблетки. Глаза мужчины встречаются с моими, перед тем как дверь закрывается. Моя рука на дверной ручке. Дверь открывается. Пустая бутылка на полу. Голые ноги с зелеными подошвами. Гроб.
Разбрызгиватели. Качели летают взад и вперед. Кто-то напевает ту песню. Длинные светлые волосы закрывают мое лицо, их сжимает моя маленькая ладонь. Фраза, сказанная шепотом…
Задыхаясь, я открываю глаза, сердце колотится в груди. Простыня подо мной влажная, все тело покрыто потом. Я на ощупь пытаюсь отыскать в темноте выключатель прикроватной лампы. В глазах у меня стоят слезы, однако я не даю им упасть, дотягиваюсь до мобильного телефона и дрожащими пальцами набираю номер.
– Конор? – Мой голос дрожит.
Он что-то бессвязно бормочет, не в силах сразу проснуться.
– Джойс, сейчас три часа ночи, – ворчит он.
– Я знаю, прости.
– Что случилось? С тобой все в порядке?
– Да, да, со мной все хорошо, просто я… мне приснился сон. Или кошмар привиделся? Множество на мгновение вспыхивающих картинок… разные места, и люди, и вещи, и… – Я заставляю себя замолчать и пытаюсь сосредоточиться. –
– Что? – нетвердым голосом спрашивает Конор.
– То, что я сейчас произнесла, это и есть та фраза на латыни?
– Да, звучит похоже, господи, Джойс…
– Будь терпелив и крепок; когда-нибудь эта боль окажется тебе полезной, – выпаливаю я. – Вот что это значит.
Конор, помолчав, вздыхает:
– Хорошо, спасибо.
– Кто-то сказал мне это. Может, это было в детстве? Но кто бы мог такое сказать? Нет, это сегодня ночью мне сказали.
– Джойс, ты вовсе не должна ничего объяснять. – И, после паузы, говорит более решительно: – Извини, но я хотел бы еще поспать.
– Это ты извини. Ложись, конечно.
– Может, тебе нужна помощь, Джойс? Хочешь, я кому-нибудь за тебя позвоню или?..
– Нет, я в порядке. Полном. – Слова застревают у меня в горле. – Спокойной ночи.
Конор кладет трубку.
Одинокая слеза катится по моей щеке, и я смахиваю ее, до того как она достигает подбородка. Не начинай, Джойс. Не смей начинать сейчас.
Глава семнадцатая
Спускаясь на следующее утро по лестнице, я успеваю увидеть, как папа возвращает мамину фотографию обратно на столик в прихожей. Заслышав мои шаги, он достает из кармана носовой платок и делает вид, что вытирает с нее пыль.
– А вот и ты! Наша спящая красавица проснулась.
– Да, хотя спускаемая в туалете каждые пятнадцать минут вода чуть ли не всю ночь не давала мне заснуть. – Я целую его в почти облысевшую макушку и иду на кухню. Опять чувствую запах дыма.
– Мне очень жаль, что моя простата мешает твоему сну. – Папа внимательно изучает мое лицо. – Что с твоими глазами?
– Мой брак приказал долго жить, так что я решила провести ночь в рыданиях, – объясняю я безразличным голосом и, подбоченившись, нюхаю воздух.
Он немного смягчается, но все равно не может удержаться от колкости:
– Я думал, ты сама этого хотела.
– Да, папа, ты абсолютно прав: последние несколько недель у меня были – ну прямо предел мечтаний любой девушки.
Папа раскачивается влево-вправо, влево-вправо на пути к кухонному столу, садится на свой залитый солнечными лучами стул, поправляет очки на переносице и продолжает разгадывать судоку. Я безмолвно смотрю на него, обезоруженная его простодушием. Затем втягиваю ноздрями воздух и спрашиваю:
– Ты сегодня опять сжег тост? – Он делает вид, что не слышит меня, и продолжает что-то быстро писать. Я проверяю тостер. – Настроен на нужную температуру, не понимаю, почему он продолжает сжигать хлеб.
Я заглядывают внутрь. Крошек нет. Проверяю мусорное ведро – никакого выброшенного тоста. Снова нюхаю воздух и тут начинаю прозревать истину. Уголком глаза наблюдаю за папой. Он беспокойно ерзает на стуле.