Сесили Веджвуд – Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637–1641 (страница 87)

15 октября сэр Томас Хоуп настоятельно посоветовал парламенту провести закрытое расследование, потому что только при таком условии можно было ожидать от свидетелей, что они расскажут все, что знали. Король заявил протест. «Если бы люди были столь снисходительны и не верили лживым слухам, сэр Томас, я поддержал бы вас, – сказал он. – Но поскольку вижу явно противоположную картину, вы даете мне повод думать иначе… Я требую, чтобы со мной вели честную игру». Слухи в Эдинбурге множились, и спустя четыре дня король сделал еще более жесткое заявление. Обращаясь к членам парламента, он воскликнул: «Клянусь Богом, парламенту следовало бы озаботиться своей честью!» Но парламентарии не сочли это нужным, и его оппоненты выиграли один день; следствие было закрытым.

Полковник Урри и капитан Уильям Стюарт, которые обнаружили заговор, давали показания 12 октября, вслед за ними был допрошен подполковник Роберт Хоум. Все трое указали на Уилла Мюррея как на центральную фигуру заговора, и все косвенно указывало на короля.

Кроуфорд и Кокрейн с солдатской прямотой отрицали существование заговора; по их признанию, они с подозрением смотрели на союз Гамильтона и Аргайла и говорили о том, чисто теоретически, что можно было бы предпринять против них, если бы они нарушили свою лояльность королю. О том же, собственно говоря, сообщал и полковник Александр Стюарт, утверждавший, что капитан Уильям Стюарт понял его превратно, когда они в застолье разговаривали в то утро понедельника, 11 октября. Речь не шла о заговоре. Обсуждали, как следовало поступить, если бы Гамильтон и Аргайл оказались предателями.

Уилла Мюррея допрашивали три раза, он показал свою готовность к сотрудничеству, чувствовал себя уверенно. Он признал, что организовал частную встречу Кокрейна и короля, но у него нет ни малейшего представления, о чем они говорили. Кокрейн стоял рядом с ложем короля, его величество уже готовился ко сну, и занавеси вокруг кровати были опущены, и они полностью скрывали обоих собеседников для большей секретности. Мюррей упорно отрицал существование какого-либо заговора и рассмеялся, когда было высказано предположение, что он намеревался похитить Гамильтона и Аргайла из королевских покоев в Холируде. Но обратил внимание на новый элемент в этой истории. Кроуфорд пробормотал что-то насчет письма от Монтроза к королю. Уилл Мюррей добавил от себя: Монтроз написал не одно, а три письма. Король не проявил особого интереса к первым двум, но в третьем письме, полученном утром, 11 октября, содержалась какая-то информация, о которой король намеревался более подробно расспросить Монтроза, но этому помешал случившийся «инцидент». Это третье письмо было представлено, первые два так и не были обнаружены, возможно, они вообще могли быть плодом воображения. В своем послании Монтроз просил разрешения «ознакомить его величество с делом, которое не только в большой степени задевает его честь, но и касается, равным образом, существования его короны».

Смысл этого письма достаточно ясен, если вспомнить, какую позицию занимал Монтроз на протяжении последних трех месяцев. Он был изолирован в замке и ничего не знал о текущих событиях. Он ничего не знал о Кроуфорде, Кокрейне и Кере, но продолжал вспоминать, как ему не удалось предъявить доказательства обвинения Аргайлу в мае. Его пару раз допросили, а тщательный осмотр его частной корреспонденции еще раз показал, что никаких дополнительных улик, чтобы его можно было привлечь к суду, не было. Парламент принял меры предосторожности и приговорил к повешению главного свидетеля против Аргайла – незадачливого Джона Стюарта. Монтроз отчаянно стремился увидеть короля и объяснить ему, какой опасности он подвергается, он полагал, что король не знает об этом. Его письмо не имело никакой связи с «инцидентом», оно касалось других, более ранних событий.

Тем не менее это не помешало Мюррею процитировать двусмысленные фразы из этого письма, которые якобы поощряли заговорщиков. Он ловко использовал их, чтобы отвлечь внимание от себя и своих друзей и все подозрения сосредоточить на Монтрозе.

По всему Эдинбургу мгновенно распространилась весть, что Монтроз предлагал перерезать глотку Гамильтону и Аргайлу, захватить Эдинбургский замок для короля и утвердить в Шотландии его власть силой оружия. На явную абсурдность этой истории не обратили внимания не только враги короля, но и его друзья. Представление о Монтрозе – зачинщике кровавых заговоров в интересах своего суверена – как нельзя лучше подходило ковенантерам, стремившимся дискредитировать роялистов. Но раз уж он оказался в поле зрения общества, то стал служить козлом отпущения для тех роялистов, которые действительно разрабатывали подрывные планы. Кокрейн, Кроуфорд, Уилл Мюррей стали в представлении простого народа обыкновенными исполнителями и второстепенными фигурами в «инциденте», главным организатором которого был Монтроз.

Этот перенос ответственности на других людей спас заговорщиков от более опасных последствий их глупости, но не предоставил королю возможности сформировать роялистскую партию в Шотландии. Умеренные политики, не доверявшие ковенантерам, теперь имели повод не доверять также и королю.

Грозовые тучи так же, как и в Шотландии, сгустились над его головой и в Англии. Преданный Николас, потрясенный шокирующими версиями «инцидента», которые молва разнесла по всей Англии, из Вестминстера умолял короля прислать ему четкие разъяснения относительно того, что произошло, чтобы можно было сделать официальное заявление и заставить клеветников замолчать. Но Карл не послал ему никакого объяснения, потому что ему нечего было объяснять.

Пим и его соратники все это время тщательно следили за малым двором королевы в Отлэндсе. Начиная с августа они пытались догадаться по ее часто менявшемуся настроению, какие надежды и страхи обуревают короля. Постоянный комитет палаты общин первоначально с невозмутимостью воспринял известие, что ковенантеры все еще имеют под ружьем 4 тысячи человек, но, когда они узнали, что королева довольна этим, у них вытянулись лица, и они начали подозревать, что между королем и Лесли имеется тайное соглашение. Они приободрились, когда мимолетная радость королевы испарилась: она расстроилась, услышав, что король не добился своего при назначении нового канцлера, и разразилась горькими слезами при известии об «инциденте».

У нее были обоснованные причины для беспокойства. Какие бы заговоры она ни поддерживала ни в прошлом, ни в настоящее время от имени короля, она была сама объектом заговора. Лорд Ньюпорт, констебль Тауэра, в апреле заявил о своем намерении отрубить Страффорду голову по собственному приказу, и с тех пор он увеличил численность гарнизона Тауэра. И допустил еще одно неосмотрительное опасное высказывание: обедая с лордом Холландом в Кенсингтоне, он заметил, что, в случае если король предпримет какие-либо угрожающие действия, королева и ее дети будут немедленно взяты в заложники.

Внимание врагов короля в данный момент сосредоточивалось на его действиях в Шотландии и на поведении его жены в Англии. Они на время забыли о неспокойной обстановке в Ирландии. Они доверяли сильным и уверенным в себе людям, тем англичанам и ирландцам, которые помогли им уничтожить Страффорда и контролировали ситуацию в стране. Но не оценили мощь тех дремлющих сил, которых смерть Страффорда и последующая политика привела в движение. Они не оценили две вещи. Во-первых, армия Страффорда, даже распущенная, все еще представляла опасность, потому что семь или восемь тысяч оказавшихся не у дел людей в такой небольшой стране – это явная угроза ее стабильности. Во-вторых, армия Страффорда была не единственной скрытой силой в Ирландии.

Страффорд, который истово верил в закон и порядок, в 1639 г. отверг опасное предложение графа Антрима прибегнуть к помощи ирландского клана Макдоннеллов в борьбе короля против партии ковенантеров. Он укрепил и увеличил численность ирландской армии, так как это давало ему возможность сдерживать разгул диких, никому не подчинявшихся сил и предоставлять им возможность получить почетное положение и законный заработок. Части этой профессиональной армии, разбросанные по всей стране, были своего рода закваской для формирования ирландских отрядов, с которыми они могли поделиться своим опытом и оружием. Расформированная армия Страффорда сделала то, для предотвращения чего и была создана, – передала оружие и военный опыт «диким ирландцам».

План графа Антрима был смешон, потому что он сам был смешной фигурой. Но этого нельзя было сказать о его людях. Действуя в составе небольших отрядов под командованием мало кому известных вождей, Макдоннеллы проявили свой бойцовский характер. Такими же были их соседи – кланы О'Нил в Ольстере, О'Бернс в Уиклоу, О'Рейлис в Каване, О'Грэдис в Крэле и другие. На протяжении последних сорока лет их набеги пытались сдерживать, но они не прекратились. Объединенные католической верой, ирландским языком и острым чувством совершавшейся несправедливости, эти разрозненные отряды были потенциально опасны.

Король не мог забыть план Антрима. Летом 1641 г. он общался с молодым ирландским вождем сэром Филимом О'Нилом, которого Антрим собирался сделать своим помощником. Филим О'Нил провел этим летом в своем доме несколько собраний джентри Ольстера. Другие лорды на севере Ирландии, Мак-Магон и Макгир, были заняты набором рекрутов. Набранное ими войско, как они говорили, предназначалось для отправки в Испанию. Король и О'Нил обменялись несколькими посланиями. Но со стороны короля это была одна из многочисленных попыток обрести союзников для поддержки его пошатнувшейся власти. Если парламент знал и понимал ничтожно мало об Ирландии, то Карл знал и понимал еще меньше. Что касается Джона Пима, то он хотел разобраться в ирландской политике только с одной целью – уничтожить Страффорда. Для Карла Ирландия всегда была всего лишь источником его доходов, а теперь еще и военной силы. Никто не видел, что ирландский народ доведен до отчаяния, и если он возьмется за оружие, то сложит его не скоро.