Сесили Веджвуд – Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637–1641 (страница 73)

Для Пима ситуация была непростой. В то время как шотландцы горячо настаивали на реформе англиканской церкви, он пытался доказать палате общин всю важность представления королю как можно скорее билля о более частых созывах парламента. Интервал в три года вместо одного по старому биллю времен короля Эдуарда III – это был самый большой срок, на который они соглашались. Так называемый Трехгодичный билль прошел через третье чтение 20 января 1641 г. Едва он был передан из палаты общин в палату лордов для его одобрения, как агитация против епископов началась снова, на этот раз в форме петиции от многочисленных пасторов, требующих реформы церкви и жалующихся, в частности, на то, что епископы часто занимают светские должности.

Сам король усугубил ситуацию. На выездной сессии суда присяжных в Лондоне одного из городских клириков судили по закону Елизаветинского времени, согласно которому въезд священника Римско-католической церкви в страну рассматривался как государственное преступление. Обвиняемого звали Джон Гудмен, и он был родственником несчастного епископа Глостерского, в то время его ошибочно считали братом епископа. Отец Гудмен учился в Дуэ для участия в английской миссии и был обречен на мученичество, если бы осмелился приехать в страну. Он был первым, кого судили по этому закону за много лет, и надеялся, вполне понятно, что спасение может прийти только от его величества. И надеялся не напрасно. Карл по просьбе королевы отстрочил 22 января исполнение смертного приговора в отношении Гудмена. Случившийся в Лондоне протест на время отвлек внимание от других дел, и в Сити отказались предоставить очередный транш обещанного кредита, пока Гудмен не отправится на виселицу. Все денежные переводы шли на нужды армии, и король был заинтересован, чтобы деньги дошли по назначению, поскольку не в последнюю очередь возлагал надежды, что армия останется ему верной.

В течение следующих десяти дней судьба отца Гудмена решалась во время встреч короля и обеих палат парламента в банкетном зале Уайтхолла. Король в отсутствии почти всех своих советников, на чье особое красноречие обычно полагался, проявлял в переговорах завидное упорство и держался достойно. Первая встреча была посвящена в основном вопросу церкви; Карл твердо заявил, что пойдет на реформу, но не на коренные перемены, и сказал, что хотел бы, чтобы все оставалось как при королеве Елизавете. Он поступил правильно, упомянув Елизавету, при ней сложились нормы законов королевства. Более чем половина участников хотели в итоге, только чтобы в церкви отменили спорные обряды, епископы оставили светские должности и отказались от визитаций и церковных расследований. Пим, который знал, что происходит на встречах, и о неконтролируемом рвении экстремистов, не мог не беспокоиться, что король обращается к людям умеренных взглядов в обеих палатах. Для него это было само по себе удачей, что волнение за судьбу Гудмена передалось членам парламента, который снова ждал лично от короля решения, на этот раз при всеобщем возмущении против папистов и при наличии конкретного запроса на торжество закона. Карл, продолжая сохранять удивительное терпение, передал обеим палатам парламента право вынести окончательное решение по делу Гудмена, но напомнил им, что если священник будет повешен в Англии, то они могут столкнуться с ответными репрессивными мерами в отношении английских купцов и моряков в католических странах. Парламентарии разошлись, чтобы обдумать это в спокойной обстановке, а вернувшись пять дней спустя, выступили снова с протестом против продолжавшегося присутствия католиков при дворе и, в частности, против графа Россетти, которого считали папским нунцием. Король терпеливо попытался им объяснить, что граф Россетти не был никаким папским нунцием, но приехал с частной миссией к королеве, ибо в ее брачном договоре было прописано, что она имеет право принимать личного посланника из Ватикана. Он напомнил им, что сам лично изгнал всех католиков из своего придворного окружения, провел в жизнь в прошедшем году уголовные законы, поражавшие в правах католиков, и во многих случаях на деле доказал, что является последовательным противником Римско-католической церкви. На следующий день он передал в палату лордов прошение, которое только что получил от отца Гудмена. В нем благочестивый священник заявлял, что готов скорее умереть, но не стать камнем преткновения между королем и его народом. Ознакомившись с этим трогательным документом, лорды выступили против мстительной палаты общин. Смертная казнь для Гудмена на время была отсрочена.

В пылу споров о дальнейшей судьбе отца Гудмена во время неоднократных встреч представителей двух палат в Уайтхолле, в эти короткие январские дни королевский двор стал свидетелем одного запомнившегося общественного события. Оно случилось в «доме с лестницами», как случайно назвал его сэр Джон Саклинг, близ Хеймаркета. Дом принадлежал младшему брату герцога Леннокса, лихому лорду д'Обиньи, который незадолго до этого совершил побег со своей невестой – пылкой красоткой леди Кэтрин Хауард. Сейчас она была занята подготовкой брачного пира для своей сестры, которая выходила замуж за лорда Брогхилла, одного из многочисленных сыновей лорда Корка. Это был брак галантного юноши 19 лет, имевшего уже пару дуэлей на своем счету, и одной из прекраснейших невест, воспетой в английской поэзии.

Время летело весело для всех, кто был молод и счастлив в тот вечер среды 27 января 1641 г., в то время как Страффорд пребывал в Тауэре, а отец Гудмен в Ньюгейте. Король в Уайтхолле раздумывал, что делать дальше, королева рыдала над своими несбывшимися надеждами, а лондонцы ворчали, проклиная папистов и епископов. Джон Саклинг описал все происходившее для Ричарда Лавлейса, который не был на торжествах, в своей «Балладе о свадьбе». Через два года прекрасная пара молодоженов будет вести жестокую войну в Манстере, лорда д'Обиньи убьют в битве при Эджхилле, его вдова будет думать не о свадьбе, а замыслит государственный переворот, сам же поэт умрет в изгнании.

30 января в палате общин завершилось рассмотрение дела Страффорда, и его доставили из Тауэра в палату лордов, чтобы он выслушал обвинительное заключение. В нем содержалось 9 основных обвинений в нарушении законов, 28 частных эпизодов различных правонарушений, и для зачтения его потребовалось много времени. Когда Страффорд выслушал все обвинения, то попросил дать ему несколько дней для подготовки ответа, и его отвезли обратно в Тауэр. В тот же вечер он написал нежное письмо своей жене и деловое послание верному другу графу Ормонду в Ирландию. В обоих письмах использовал одну и ту же фразу: «ничего серьезного». Так он оценивал выдвинутые против него обвинения и благодарил за все Бога. По его мнению, палата общин не нашла в его деле доказательств государственной измены, и он надеялся на свое оправдание.

В то время как Страффорд, сидя в Тауэре, с оптимизмом смотрел в будущее, анализируя пункты обвинения, Пим с трудом отражал атаки на епископат в палате общин. Принимавший в дебатах об управлении церковью Джордж Дигби решительно поддержал Трехгодичный билль, который ждал подписи короля. Частые созывы парламента должны были предотвратить злоупотребления в церкви. Вопрос о церкви был передан в комитет, где экстремисты яростно продолжали критиковать епископат, но при этом не мешали работе палаты общин. Чтобы поддержать дружеские отношения с шотландцами, но при этом не начиная преобразований в церкви, которых они ожидали, на содержание их армии было направлено 300 тысяч фунтов, за эту сумму проголосовал парламент. Во время прений по этому вопросу депутат от Гримсби Джервас Хоулс, политические взгляды которого были противоположны взглядам его кузена Дензила, резко высказался о шотландском восстании, за что спикер Лентхолл лишил его права выступать до конца сессии парламента. Еще один роялист тактично промолчал, и союз шотландцев и палаты общин был подтвержден.

К этому времени Эдуард Хайд и его комитет подготовили обвинительный акт против судей, которые поддержали «корабельные деньги», и 12 февраля было оглашено первое из пяти обвинений. Сэр Роберт Беркли, председатель Суда Королевской скамьи, был вызван в палату общин, и он был вынужден подчиниться. Четыре дня спустя король, убедившись, что палата общин не проголосует за выделение денег английской армии, пока он не подпишет Трехгодичный билль, согласился это сделать. Обе палаты принялись обсуждать, уместно ли отметить эту триумфальную победу колокольным звоном и праздничными кострами. Однако король во взвешенной речи напомнил им, что они за три месяца разобрали его правительство на части подобно часам, которые нуждаются в ремонте. Он предположил, что пришло время заново собрать часы и заставить их идти. Кредиты, великодушно выделенные городом шотландцам, – хорошее дело, но как быть с его доходами, с законными нуждами государства?

Напомнив им об этом, он покинул их; но теперь дело шло стремительно к суду над Страффордом. В конце месяца он появился еще раз в палате лордов, чтобы представить свой официальный ответ на выдвинутые обвинения. Король предупредил, что желал бы присутствовать, но он хотел не просто посетить палату лордов; он прибыл заранее, до того, как привезли Страффорда, и успел поговорить с ним в течение нескольких минут до начала слушания. Король не выглядел равнодушным, он дружески приветствовал заключенного. Его поведение могло быть преднамеренным, возможно, у него была предварительная договоренность со Страффордом. Он хотел показать – и полагал, что это будет безопасно, – что удовлетворен тем, как министр опровергает все обвинения. Поскольку это было предварительное заседание, предшествовавшее суду, открытая демонстрация королем предопределенности в решении дела была очень плохо воспринята парламентом. Но это не было его ошибкой, потому что было важно показать, что король, которому служил Страффорд, видимо, не сомневался в его способности оправдаться во всем том, в чем его обвиняли.