Сесили Веджвуд – Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637–1641 (страница 57)

Вентворт не доверял Вейну и не испытывал к нему симпатий. Он вообще ни во что не ставил чувства других людей, что было его большим недостатком, и выбрал именно этот момент, чтобы нанести ему оскорбление самым бестактным образом. Король, потакая стремлениям Вентворта еще больше возвысить себя надо всеми, решил даровать ему новый титул – графа. Вентворт выбрал для титула наименование Страффорд – это была область в Йоркшире, где находились его земельные владения. Но он также хотел получить для своего единственного сына особый титул. В далеком прошлом семейство Вентворт отождествлялось с замком Рэби, который теперь служил резиденцией сэра Гарри Вейна. Новый граф Страффорд обратился к королю с просьбой сделать своего сына виконтом Рэби. Естественно, Вейн был глубоко возмущен, и его чувства полностью разделяли его друзья и все враги Страффорда. На протяжении нескольких недель, пока эта шокирующая новость обсуждалась всеми, двор негласно поделился на два лагеря – сторонников и противников Вейна и Страффорда. К сожалению, Страффорд плодил все новых врагов именно тогда, когда наиболее нуждался в друзьях. Но ошибка, которая могла бы стать банальной в других условиях, имела самые серьезные последствия, когда 3 февраля 1640 г., благодаря усилиям королевы и Гамильтона, Вейн, к своему глубокому удивлению, был назначен государственным секретарем.

В ту зиму это не было единственным новым назначением. Престарелый граф Стирлинг, непопулярный и неработоспособный государственный секретарь Шотландии, как нельзя более кстати скончался. Король проигнорировал тонкие намеки Траквера, который давно приглядывался к этой должности, и назначил секретарем брата Гамильтона графа Ланарка, которому исполнилось всего 24 года. Это был меланхоличногого склада скрытный юноша, полностью находившийся под влиянием своего брата.

Самые серьезные последствия имела смерть лорда – хранителя Большой печати Томаса Ковентри. Этот выдающийся умеренный политический деятель был давним другом Страффорда. Несмотря на то что с самого начала правления короля он был его сторонником и признавал законность взимания «корабельных денег», он пользовался всеобщим уважением. Не прошло и десяти дней со дня его кончины, как король назначил на его место весьма непопулярного Финча, уверовавшего в собственную значимость, поведение которого раздражало и его подчиненных, и его коллег-советников. Вместо того чтобы объединить вокруг себя людей, которым он мог бы доверять, Страффорд позволил назначить на важные государственные должности, мягко говоря, нежелательных людей.

При дворе царило беспечное веселье. Королева была беременна, что давало повод для многочисленых поздравлений, и король был в прекраснейшем расположении духа. Он просиживал за картами допоздна, в то время как подчиненные Уиндебэнка ждали ночью часами, пока он подпишет нужные бумаги. Он заказал новые образцы обоев, участвовал в репетициях балов-маскарадов.

После окончания праздников 20 февраля 1640 г. ко двору прибыла новая делегация ковенантеров. Ее опять возглавил лорд Лоудон, опытный юрист, который стал сподвижником своего кузена Аргайла. В этот раз король согласился принять ее, но не собирался пойти навстречу никаким просьбам. Участники делегации, «преклонив свои сердца», как они витиевато высказались, продолжали настойчиво требовать от короля признания новых законодательных решений шотландского парламента, равным образом и новых правил избрания Комитета статей.

Шотландцы по пути в Лондон распространяли копии своего варианта мирного соглашения в Бервике, того самого, который был сожжен по приказу короля в августе предыдущего года. В разговоре с королем они открыто сравнили его со школьником, прогуливавшим уроки, который обещал им все, что только можно, в отсутствие своего учителя Лода, но стоило только появиться архиепископу, как он отказался от всех обещаний.

Король был непреклонен и ответил отказом на все их требования. Они ожидали хоть какой-то поддержки от его Совета, особенно от Пемброка и Солсбери, которых подозревали, не без причины, в содействии пропаганды Ковенанта. Но и в этом шотландцев постигло разочарование.

В то время как король полемизировал с Лоудоном и его соратниками, одновременно он отправил письмо к коменданту-роялисту Эдинбургского замка, в котором предупреждал его быть в готовности на случай, если он примет решение начать обстреливать город. У Карла не было ни малейшего намерения прийти к мирному соглашению с шотландцами, но он задерживал их посланцев в Англии совсем по другой причине. Не раз во время зимы Траквер намеревался вернуть расположение короля, передав ему копию письма, c которым вожди ковенантеров обратились к королю Франции. Они напомнили Людовику XIII о его старой дружбе с Шотландией и призывали его стать посредником для них в переговорах с его братом, королем Англии. Ковенантеры же уверяли, что им нечего скрывать.

По мнению короля, это письмо могло служить веской уликой, так что все, кто подписал его, сразу должны были бы ответить за него по закону. Все это были известные вожди, и среди них – Роутс, Монтроз и сам Лоудон. Аргайл, как всегда, избежал обвинений. Если опубликовать письмо сейчас, когда собирается парламент, подумал король, то оно покажет, что ковенантеры были презренными предателями, которые призывали к вмешательству иностранной державы во внутренние дела Великобритании. Это могло быть также средством объединения англичан против шотландцев, а одному из предателей, именно Лоудону, следовало бы лично предъявить обвинение в преступлении и арестовать его. Драматическое разоблачение будет иметь тем больший эффект, если произойдет во время заседания парламента в Вестминстере.

Вера Карла в свое правительство, как и наличие у него письма, укрепляли его уверенность в благополучном исходе дела, с которой он ожидал собрания парламента. Продолжавшиеся проявления народного недовольства не могли поколебать его оптимизма. Он не сомневался, и его поддерживал в этом самоуверенный Страффорд, что вся оппозиция, светская и церковная, представляла собой меньшинство.

Викарий и прихожане церкви Сент-Джайлс в полях, расположенной в пригороде Лондона, подали жалобу Тайному совету на трех католических священников, которые вели открытую миссионерскую проповедь. Уже можно было говорить о 21 новообращенном, и вскоре может так случиться – и здесь викарий явно преувеличивал, – что не останется ни одного прихожанина-протестанта. Совет никак не отреагировал на жалобу. Тем временем ссоры между клириками Лода и прихожанами продолжались. Достаточно было одного или двух упорных в своем мнении верующих, жаловался викарий прихода Сент-Айвс в Хантингдоне, чтобы нарушить мир во всей общине; вся его паства, однажды проявив податливость, отказалась причащаться, последовав дурному примеру двух пуритан. Викарий Сент-Айвса и король Англии не обратили внимания на одну важную деталь: проблема была не в том, что двое стали причиной их обеспокоенности, а в том, что все остальные присоединились к ним.

Пуританские воззрения вкупе с местными непорядками провоцировали акты насилия. Мэр Садбери запер в клетке, предназначенной для преступников, правительственного чиновника, и местные жители забросали его грязью и камнями, несмотря на все усилия викария и приходского констебля вызволить его. В Херефордшире один из секретарей епископа попытался было заявить о своем праве на общинную землю, но был растерзан толпой простолюдинов. В Нортумберленде, и особенно в Ньюкасле, возникла новая опасность со стороны пуритан. Отряды шотландцев-ковенантеров свободно перемещались вдоль границ, наблюдая за военными приготовлениями короля. Мэр Ньюкасла, обвиненный, что он позволил двум шотландцам внимательно осмотреть городские стены, сдержанно ответил, что он принял их за купцов, путешествовавших по своим торговым делам. Церкви в северных областях страны стояли полупустыми, в то время как собрания пуритан были столь многочисленными и частыми, что и подумать было нельзя, чтобы их разгонять силой. В Лондоне известный теолог Эдуард Багшоу напомнил всем о древнем законе времен короля Эдуарда III, согласно которому духовенство не имело права высказываться в парламенте по светским и религиозным вопросам. Лорд – хранитель Большой печати Финч сразу же заявил, что теперь «несвоевременно» обсуждать этот вопрос, и Багшоу вынужден был с этим согласиться.

Сопротивление налогу «корабельные деньги» к тому времени приняло почти общенациональные масштабы, даже графство Девон, с его старыми морскими традициями, взбунтовалось точно так же, как и центральное графство Бедфордшир. Шериф Йоркшира поощрял джентри не платить налог, а шериф Нортгемптоншира докладывал, что не может облагать налогом жителей графства, потому что суд присяжных выступил с категорическим заявлением о незаконности взимания «корабельных денег».

В Лондоне роялист лорд-мэр Гарравэй и олдермены, заинтересованность которых в торговле с Испанией понуждала их поддерживать короля, оказались в меньшинстве перед лицом своих недовольных коллег. И тут вспыхнул неуместный спор между могущественной Компанией лондонских купцов-авантюристов и герцогом Ленноксом. Карл недавно даровал своему юному кузену исключительное право на взимание налога на экспорт необработанной шерсти из Лондона. Этот налог, как предполагалось, должен был снизить объемы ее экспорта и стимулировать ее обработку в Англии. Доходная торговля Компании лондонских купцов-авантюристов осуществлялась за счет английских ткачей, и попытка короля держать под контролем процесс, который менял структуру английской экономики и препятствовал ее развитию, была вызвана в первую очередь опасением роста безработицы в районах производства шерсти. Вмешательство объяснялось благими намерениями, но воплощение намерения на практике было, как всегда, неудачным. Инспекторы и сборщики налога, нанятые Ленноксом, подходили к делу безответственно. Им важно было собрать достаточно денег, чтобы удовлетворить аппетиты управляющих герцога, да и самим поживиться. Неизбежное обострение отношений между людьми герцога и купцами достигло кульминации весной 1640 г., когда Леннокс, предъявив свои права и воспользовавшись поддержкой королевского флота, конфисковал все суда с грузом шерсти в портах всего королевства.