Сесили Веджвуд – Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637–1641 (страница 44)

Гамильтон призвал Хендерсона распустить Ассамблею. Председатель собрания на минуту проявил нерешительность, но лорды-ковенантеры вскочили со своих мест и громко потребовали игнорировать приказ. У Гамильтона оставался только один выход. Он встал и покинул заседание, тем самым лишив Ассамблею всех королевских полномочий, благодаря которым она существовала. Торжественность момента была скомкана тем, что дверь собрания оказалась запертой и ему пришлось ждать несколько минут, прежде чем слуги открыли ее. Этой неловкой паузой воспользовался Хендерсон, который экспромтом произнес одну реплику. Некоторые, сказал он, готовы слушаться приказов только земных господ. «Разве мы не должны ревностно следовать заповедям нашего Господа и защищать свободы и привилегии Его Царства?» Следуя его примеру, поднялись другие священники, и под сопровождение их торжественных молитв Гамильтон покинул зал заседаний.

Все советники, за исключением Аргайла, последовали за Гамильтоном и вновь собрались у него в тот же день в замке в Глазго. Первым делом Гамильтон попросил их подписать декларацию, в которой было заявлено, что «ни один государственный служащий не проявлял прежде такого упорства и рвения… чтобы оправдать оказанное ему доверие, но тем не менее успех не сопутствовал ему. однако его заслуги должны помнить последующие поколения». Затем он подписал официальное заявление, в котором говорилось, что все участники Ассамблеи будут считаться изменниками, если продолжат свою деятельность. И Аргайл, и Хоуп отказались подписать этот документ, и он не смог запугать ковенантеров.

Ассамблея продолжила свои заседания, и Аргайл также участвовал в них. «Граф решил не идти против своей совести и пренебрег земной славой», – заметил один из членов его клана, хотя другие задались вопросом: а не одна лишь совесть диктовала ему так поступить? Ни один лорд в партии сторонников Ковенанта не имел хотя бы половину той власти, которой располагал Аргайл. В тот момент, когда он связал свою судьбу с ними, он был обречен стать их вождем. Он был настолько могуществен, что право участвовать в работе Ассамблеи получил благодаря всеобщему согласию, хотя не имел на то официального разрешения и его никто не выбирал. Никто даже не обратил внимания, что он не подписал Ковенант и не собирался этого делать, хотя другие новообращенные ежедневно в слезах и молитвах клялись ему в верности.

Ассамблея продолжала работу еще три недели после того, как Гамильтон объявил о ее роспуске. Ее участники отказались от всех обрядов и священнических облачений, отменили институт епископов, сместив и отлучив от церкви всех епископов в Шотландии. Они учредили постоянную комиссию, которая в целях сохранения чистоты веры должна была рассматривать все случавшиеся злоупотребления и принимать дисциплинарные меры вплоть до лишения сана и отлучения от церкви всех упорствующих в неподчинении священников и прихожан.

Комиссия имела задачу добиться, если потребуется – и силой, религиозного и политического соглашения с наиболее умеренными ковенантерами, как клириками, так и мирянами. Любые священники, симпатизировавшие епископам, изгонялись как «нечистые создания» из Божьего ковчега, и на их места назначались те, кого выбрали ковенантеры. Миряне, и особенно лорды, играли решающую роль в подобной проверке, увольнении и назначении новых клириков. Ассамблея в Глазго дала жизнь новому мощному инструменту секулярной политики и создала механизм, который в будущем приведет к установлению своего рода диктатуры.

В тот день, когда Ассамблея в Глазго отменила институт епископата, король в Лондоне издал указ, который аннулировал любой законодательный акт, уже принятый или готовящийся для принятия этим сборищем изменников. Он также дал всем лордам-лейтенантам северных и центральных графств Англии более подробные инструкции, которым они должны следовать при вооружении и обучении местных сил ополчения, как конных отрядов, так и пехотинцев. Чтобы помочь местным властям справиться с этой задачей, на Север отправился опытный полковник Эшли.

Сложившаяся ситуация, с точки зрения короля, была одновременно и нелепой, и сбивающей с толку. У него не только не было власти расправиться со своими врагами в Шотландии, но и он был даже не в состоянии контролировать свой Совет. Аргайл, вождь ковенантеров, продолжал состоять в Совете. Сэр Томас Хоуп, член Совета, отказывался разговаривать с епископом Бречина, потому что Ассамблея отлучила его от церкви. У Хоупа, как и у Аргайла, был свой взгляд на Ассамблею. Таким образом, даже советники короля открыто выступали против его политики и не приняли во внимание его указ, обнародовать который должен был Совет.

В поведении Гамильтона, находившегося в гуще всех этих событий, начали замечать некие странности, которые проявились позднее в его карьере; дело попахивало предательством. Лорд-наместник Вентворт, наблюдая за происходящим из Ирландии, был убежден, что тот сеет смуту среди шотландцев Ольстера; в результате внутренних неурядиц, как, возможно, рассчитывал Гамильтон, ему удалось бы заполучить для себя большие земельные владения. Сторонников короля меньше всего интересовали его отношения с беспокойными ольстерскими шотландцами, прежде всего они были недовольны его поведением в Глазго; они надеялись, что Гамильтон с помощью своих арендаторов разгонит Ассамблею, ведь он был самый могущественный землевладелец в этой местности. Но у того была серьезная причина для бездействия, было бы глупо идти на риск войны, пока король не был к ней готов.

Взаимоотношения Гамильтона и Аргайла было более трудно объяснить, они часто общались, и Гамильтон, уезжая, простился с ним с большой сердечностью. Такое его поведение озадачило лояльных королю людей; но прошло какое-то время, и тесный союз Гамильтона и Аргайла стал уже в порядке вещей в Шотландии.

То, что так поразило близких королю людей в поведении Гамильтона, озадачило короля, должно быть, в меньшей степени. В тот день, когда Гамильтону не удалось распустить Ассамблею, он отправил королю конфиденциальное и очень странное послание. В нем он открыто обвинял епископов в глупости и тщеславии, именно они были виновны во всех бедствиях. И прямо советовал королю сделать все возможное, что было в его силах, чтобы привлечь на свою сторону Аргайла, о котором – почти единственном из шотландских лордов – он говорил с подлинным уважением. С одной стороны, Гамильтон неуклюже пытался действовать как миротворец, в то время как с другой – проводил политику короля, нацеленную на войну.

К Рождеству 1638 г. рассеялись все надежды на мир. Неприятие участниками Ассамблеи в Глазго политики законного суверена Шотландии и игнорирование его специального посланника были равносильны объявлению войны. Планы празднования Рождества в Уайтхолле были сокращены под предлогом траура по недавно скончавшемуся шурину королевы герцогу Савойскому, с которым она ни разу не встречалась. Все разговоры были только о войне. Арундел и Нортумберленд постоянно давали советы по поводу ведения боевых действий, в то время как полковник Эшли и капитан Легге занимались военной подготовкой ополчения в северных графствах. Вентворт из Ирландии призывал короля вызвать в Лондон трех главных мятежников – Аргайла, Роутса и Монтроза. В случае если они приедут, их следовало арестовать, если откажутся – объявить предателями. Такими действиями король мог показать, какое наказание ждет тех, кто не считается с его приказами, и, возможно, ему удалось бы сломить сопротивление партии Ковенанта при помощи страха и угроз.

Ковенантеры меньше говорили и больше действовали. Лорды, которых возглавляли Аргайл, Роутс и Монтроз, составили подробные инструкции к действию, которые распространялись по всей стране; каждому пресвитеру сообщалось о его конкретном взносе в дело сбора средств, в поставках оружия и военной подготовке.

Сторонники короля в Шотландии, запуганные на юге и озадаченные на севере, не делали ничего. Хантли довольствовался демонстрацией своего религиозного чувства: в воскресенье перед Рождеством, как всегда в сопровождении своих двоих сыновей, лордов Гордона и Эбойна, он принимал причастие из рук епископа, который был отлучен от церкви решением Ассамблеи.

Прежде чем покинуть страну, Гамильтон забрал из Холируда столовое серебро и гобелены короля и отправил их в Англию. Его собственный отъезд несколько задержался из-за небольшого недомогания, которое, как утверждает Бернет, было следствием многочисленных забот и перенапряжения. Хотя архиепископ Лод объяснил, в свою очередь, причину его заболевания разлитием желчи. В самом начале 1639 г. Гамильтон вернулся в Уайтхолл, откуда передал королевские приказы в Тайный совет Шотландии. Его величество намеревался прибыть в свой главный северный город и свою вторую столицу Йорк не позднее Пасхи. Там он намеревался встретиться со своими шотландскими советниками и огласить свою волю. Это означало, в сущности, что король готовился выступить со всей своей мощью против мятежников Шотландии.

Глава 4. Первая Шотландская война. Декабрь 1638 – июль 1639

Осень в Англии была отмечена большим количеством общественных и личных бедствий. Во время вечерней воскресной службы в церковь в деревне Уидеком ударила молния, и три прихожанина погибли. Все сошлись в мнении, что это была Божья кара, но осталось сомнение, кого покарали за грехи – то ли Англию, то ли Уидеком. Спустя несколько дней еще один столь же печальный случай произошел в другом месте королевства. В доме лорда-президента в Йорке обвалился дымоход, пробил крышу и убил старшего сына сэра Эдуарда Осборна. Осборн, вице-президент Севера и наиболее преданный сторонник короля в Йоркшире, был подавлен постигшим его горем и не мог некоторое время заниматься подготовкой к войне в своем регионе.