Серж – Светящийся поток (страница 13)

Поднялся резко; и сразу – мысль: «Нужно выучить устав, хоть наизусть, и бить их же оружием». Купив на следующий день в книжном магазине требуемый экземпляр в красной обложке, Александр приступил к штудированию его содержимого. О предстоящей дате собрания Жарова предупредили заранее, сообщив, что его вопрос будет рассматриваться последним. Кабинет географии прибрали и начисто вымыли. Мало того, что он являлся одним из самых больших в школе, – в нем располагалась кафедра, с которой учитель вел уроки, а в сложившейся ситуации предстояло выступать докладчикам. Собрание началось; Жаров ждал в коридоре. Еще когда дверь оставалась открытой, он заметил, что учащихся-комсомольцев совсем немного, зато присутствовали все члены комитета, активисты, представители отдельных классов. Молодые учителя, состоящие ещё в ВЛКСМ, также принимали участие. За последней партой расположились два педагога, уже в возрасте, и завуч Антонина Михайловна. Когда дверь затворили, до Александра доносились лишь отдельные фразы, да он и не стремился их услышать – наоборот, отойдя подальше по коридору, достал устав и еще раз перечитал подчеркнутые карандашом абзацы. Дверь распахнулась. «Жаров, проходи», – пригласили его. Александр сунул книжечку во внутренний карман школьной куртки, шагнул в аудиторию, остановился у входа. «Присаживайся», – молодая учительница за первой партой в крайнем ряду, с любопытством, как показалось Александру, посмотрев на него, указала на свободное место рядом с собой. Секретарь собрания огласила: «Рассматривается дело комсомольца Жарова, докладчик – заместитель секретаря комсомольской организации школы Сорокина Маргарита». Одноклассница Александра вышла к трибуне и, положив на неё листок бумаги, быстро и невыразительно зачитала короткий текст: «Характеризуя Жарова, можно отметить следующее – это мнение сложилось у всех членов комитета комсомола нашей школы – как активный комсомолец, в общественной жизни Жаров никак себя не проявил; товарищам не помогает; у него напрочь отсутствует чувство коллективизма; он совершенно не прислушивается к мнению большинства; злостно уклоняется от выполнения решений комитета; чрезвычайно груб и заносчив; членских взносов не платит. Предлагаю рассмотреть вопрос об исключении Жарова из рядов ВЛКСМ. У меня всё». В аудитории, что называется, повисла тишина. Взгляды присутствующих устремились на Александра, что-то записывающего по ходу краткой речи докладчика в свой небольшой блокнотик. «Жаров, что ты можешь сказать по поводу услышанного?» – сухо и строго обратилась к нему Черемшина. Александр встал, повернулся к сидящим позади него. Со стороны он не выглядел взволнованным, скорее даже раздражающе показушно-флегматичным, но сам чувствовал, что сердце немыслимо стучит, а кровь кинулась к голове. Он тихо, медленно и четко начал: «Сорокина верно отметила, – Александр замолчал, посмотрел на лица, с удивлением обращенные к нему, – верно сказала, – повторил он, – что это мнение комитета комсомола. А кто из рядовых комсомольцев, да и просто моих товарищей встанет и подтвердит сказанное ею? – Александр вновь взял паузу, пристально, даже с вызовом наблюдая за собравшимися. – Может быть комитету не нравится моя критика? Они говорят об активной общественной жизни, где она, эта жизнь, на бумаге? – он заглянул в свой блокнот. – Ежемесячное взимание по две копейки да проведение собраний к праздникам? Деньги, кстати, я сдавал, с рубля у Черемшиной сдачи не было, я ей в шутку сказал: возьми за несколько лет вперед. Кто виноват, что она шуток не понимает?» На лицах промелькнули улыбки. Секретарь комсомола заерзала на своем стуле. «Ты по существу, по существу отвечай», – с места посоветовала Сорокина. «А на что отвечать-то по существу? Ты не перечислила ни одного факта, вы только обвиняете надуманно и, видимо, из-за сложившихся личных неприязненных отношений. К уставу относитесь исключительно формально, а между прочим, в нем сказано, – Александр достал из кармана печатное издание, не спеша открыл нужную страницу и зачитал: – При решении вопроса о наказании комсомольца должен быть обеспечен максимум товарищеского внимания и объективности. Где объективность, я повторяюсь, если нет фактов? Где товарищи мои, которые здесь вовсе отсутствуют, и где ваше внимание? – сказал он, обращаясь к членам комитета в целом. – Если вам критика моя не нравится, а возразить нечего, так уходите вовсе. Вы и есть меньшинство. Остальные живут более интересной, дружной, насыщенной и не показушной жизнью». «Опять за своё, вот так он всегда разговаривает», – констатировала Черемшина, оборачиваясь к своим комитетчикам. С последней парты резко поднялась завуч и четким уверенным шагом, выстукивая каблучками, проследовала к трибуне, к тому времени уже давно пустовавшей после доклада Сорокиной. Она четко и громко начала: «Не нужно превращать собрание в словесную перепалку. Как представитель партии, я должна сказать следующее: Жарову необходимо, безусловно, прислушаться к замечаниям и сделать соответствующие выводы. Но человек, по моему мнению, он не самый плохой; может быть, поведение его… – она задумалась, подбирая слова, – слишком экстравагантно. Думаю, оно изменится. Но фактов я действительно не услышала, – выступающая строго посмотрела на Черемшину, – а свои личные эмоции и настроения желательно оставлять дома. Считаю, что Жарову необходимо дать время подумать, исправиться и проявить себя с положительной стороны. Кто за?» – и сама первой подняла руку. Как голосовали, Жаров не наблюдал – он делал вид, будто бы смотрит под парту; слезы, то ли от обиды, но скорее от того, что за него неожиданно заступились, пытались пробиться наружу. Он всеми силами боролся с накатившими чувствами. Видимо, Антонина Михайловна заметила состояние подростка: «Жаров, можешь идти». Александр кивнул, молча встал и, не оглядываясь, вышел из кабинета в пустой гулкий коридор. Пройдя до его середины, он бросился бежать и оставшуюся часть пронесся так быстро, как только мог. Несколькими прыжками спустившись с лестницы и в одно мгновение преодолев холл, он выскочил на улицу и только здесь, на крыльце, остановился, вдохнув полной грудью. Сильный ветер встретил Александра. Он шел навстречу ветру, ни о чем не думая, просто наслаждаясь легкостью, как от сброшенного тяжелого груза. Ни радости, ни огорчения, а лишь осознание хорошо законченного дела. Завуч оказалась права: спустя какое-то время отношения сами собой наладились, стабилизировались и уже не вызывали столько эмоций.

Итак, школьная жизнь завершилась. Александр намерился поступать в институт, и не просто в институт, а в университет, причем на один из самых престижных на тот момент – юридический факультет. Неизвестно, что его сподвигло на это, но он отходил на подготовительные курсы, еще учась в десятом классе. При поступлении предстояло сдавать историю и обществознание, а также писать сочинение. После окончания университетских экзаменов Александр набрал полупроходной балл. Приемную комиссию возглавлял Сергей Бабурин, тогдашний декан юридического факультета. Большой зал университета уже не вмещал всех посетителей. Сергей Николаевич быстро озвучил фамилии зачисленных студентов и произнес: «А теперь самое интересное: у нас осталось три учебных места, на них претендует десять студентов, набравших по двенадцать баллов. Необходимо определиться и выбрать из десяти трех. Мне здесь подготовили документы, – медленно перекладывая бумаги на столе, произнес он. – Дербовская Виолетта Леонидовна, справка: „Проходила практику на должности стажера – секретаря судьи в суде Кировского района“». В зале раздался свист, в задних рядах засмеялись. «Тише, тише. Здесь, как мне кажется, собрались будущие юристы. Да, понимаю: я лично знаю судью Дербовскую Ольгу Михайловну, но что можно поделать, предоставлены справка и характеристика, подтверждающая отличное прохождение практики. Далее смотрим. Обренко Владимир Георгеевич характеризуется документом об активной работе на практике в прокуратуре. Еще один кандидат предъявил нам благодарность из милиции за подписью полковника Медбиева М. Н. о содействии и непосредственном участии Ахметова Г. А. в задержании гражданина, разыскиваемого за совершенное тяжкое преступление», – зачитал Бабурин выдержку из бумаги. Из зала кто-то крикнул: «А с парашютом на Берлин он не прыгал?» Дальние ряды опять зашумели и поддержали этот вопрос топотом ног и хлопками. Бабурин, пытаясь успокоить шумевших, поднял руку. «Спокойнее, спокойнее, товарищи. У нас есть бумаги, и не доверять им мы не можем. Если у кого-то есть вопросы, попрошу подойти и действовать согласно закону, отстаивая свои или представляя чужие интересы. Хулиганить же здесь не надо». Понятно, что Александру не удалось войти в число избранных. Грустный, он поплелся домой, в душе оплакивая несложившиеся планы. Будь Александр постарше и поопытнее или имея поддержку взрослых, он мог бы попытаться оспорить результаты письменных экзаменов, или хотя бы посмотреть, какие допущены ошибки, или загодя постараться так же, как и зачисленные счастливчики, заручиться поддержкой какой-либо справки. Но в одиночестве советоваться не с кем. И он решил повторить заход со сдачей экзаменов, только уже на вечернее отделение, в надежде перевестись затем на дневное. И снова полупроходной балл, и снова отказ. Александр третий раз за лето подготовился сдавать экзамены – на тот же факультет, но на этот раз на заочное отделение. Вместе с выпускными – школьной аттестацией – это являлось его четвёртым испытанием за три месяца. Но опять провал. После своего восемнадцатилетия, наступившего в середине июля, Александр для получения справки из милиции, дающей дополнительный шанс для желаемого зачисления, устроился во вневедомственную охрану, но и это не помогло. Что могла иметь такая справка против очередного тяжеловесного документа в виде характеристики из суда или прокуратуры? Летние месяцы, а с ними и возможности поступления в институт, закончились.