Серж Винтеркей – Ревизор: возвращение в СССР (страница 61)

— Я подумаю над твоей просьбой, — сказала она. — Всё. Иди спать.

Я поплёлся к себе и лёг в постель. Уснул я не сразу. Что такого она мне сказала? И почему теперь жалеет об этом? Ладно. Не скажет она, я мать дожму.

Проснулся я от какой-то возни рядом. Открыв глаза, я увидел, как бабуля сняла с двери вешалку с моим школьным костюмом.

— Что, пора вставать? — пробормотал я спросонья.

— Нет, ещё полчаса, — шёпотом ответила она.

Я перевернулся на другой бок и собрался ещё подремать. Но вспомнил, что мне сегодня надо пораньше на базу фонарь из кабинета Цушко вызволять. Сон тут же как рукой сняло. Я вскочил.

— Ты же в шесть тридцать собирался бегать, — удивлённо глядя на меня сказала бабушка. — Ещё только шесть.

Ох, блин. Ещё же бегать. Я и забыл. А начинать надо. Пашка физической подготовке совсем внимания не уделял. Рабочий день на базе в восемь начинается. Мне надо пораньше минут на десять прийти за фонариком. Но если я в семь пятнадцать с пробежки вернусь, то на базу вовремя не успею. Надо сейчас бежать. Я оделся в домашние штаны и свитер.

— Я пораньше сегодня побегу, — сказал я бабуле. — Наш класс дежурит сегодня, к половине восьмого надо быть.

Тут я обратил внимание на то, чем она занята. А занята она была тем, что, ни много, ни мало, меняла мне рубаху на вешалке со школьным костюмом. Одну голубую рубаху сняла, другую голубую надела на плечики. Рубашки чуть — чуть отличались оттенком.

— Ба. Ты что, мне каждый день рубашку меняешь? — ошарашенно спросил я.

— Конечно, — ответила она как о само собой разумеющемся.

— Блин. А я думал, у меня дальтонизм после травмы развиваться начал.

— Почему? — удивилась бабушка.

— Ну, рубашка то одного оттенка, то другого. Каждое утро разная.

— Ну ты даешь! А спросить ты не мог?

— Волновать не хотел.

— Кого?

— Да вас.

— Чем волновать?

— Что зрение ухудшается.

— Что за глупости? — строго сказала она. — Всегда надо обо всём говорить!

— Ладно. Я побежал.

На душе определённо полегчало. Рано еще слепнуть и садиться на шею бабке с матерью. Ну бабка, ну партизанка! И я тоже хорош — на третий день индеец Соколиный глаз заметил, что в тюрьме нет одной из стен. Тьфу!

На улице было ещё темно. Лёгкий минус. Правильно я шапку надел и варежки. Сначала засомневался, удобно ли будет бегать в ушанке. Но, как говорится, лучше маленький Ташкент, чем большой, огромный Север.

Куда там Славка говорил, он бегает? По Ленина налево до хлебозавода? Ну, попробуем.

Я специально не стал сильно гнать, понимая, что не в той форме. Бежал не спеша, чтобы пульс не зашкаливал. Добежал до Большого моста. Это отсюда Пашка прыгнул. Я остановился на середине и посмотрел вниз. Высоко. Это же до какого отчаяния надо было дойти?

Я побежал дальше. Думая о Пашке, о вчерашнем разговоре с бабулей на ночь глядя.

Возвращаясь назад, уже недалеко от моего дома, я увидел в противоположном конце улицы бегущего мне навстречу Славку. Я перешёл на шаг и дождался его возле своей калитки.

— Не понял, — поравнявшись со мной, Славка остановился. — Ты уже всё?

— Привет. Я сегодня школу пропущу, — поспешил я объясниться. — Скажи, пожалуйста, Юльке и Кириешке, что я сегодня в больницу иду выписываться.

— Что, на целый день? — недоверчиво спросил Славка.

— Нет. Ещё Мишку Кузнецова в больнице навещу, — попытался я переключить внимание Славки.

— А что с Мишкой? — заинтересовано спросил он, поддавшись на мою уловку.

— Ты не в курсе? У него дядька освободился, мать Мишкину в пьяном виде гонять пытался, а Мишка заступаться полез и получил.

— Ох, ничего себе! — воскликнул Славка. Похоже, в школе ещё не знали об этом инциденте. — И что с ним?

— Лицо сильно разбито, возможно, нос сломан. Сегодня схожу, поточнее узнаю.

— Привет от меня ему передавай. Вообще, от всех наших передавай.

— Конечно, передам, — пообещал я.

Мы пожали друг другу руки, Славка побежал на пробежку, а я пошел принимать водные процедуры.

Бабушка уже не спрашивала, зачем я в одних трусах с полотенцем и ведром воды на улицу попёрся. Я в этот раз лил на себя воду не так быстро, как вчера. Ещё и обтёрся как мог. В баню никак не попаду с этой работой и учёбой. В ближайшие выходные опять пролетаю: у нас поход с ночёвкой.

Вернувшись в кухню, я наткнулся на недовольный взгляд бабули.

— Распаренный после бега и холодной водой, — пробурчала она.

— Ну а как? До пробежки обливаться? — спросил я.

— Зачем тебе вообще обливаться?

— Закаляться, — ответил я. — И мыться как-то же надо.

— Нормальные люди в бане моются.

— А, кстати, где у нас ближайшая баня? — решил уточнить я, вытираясь и одеваясь. — И как она работает?

— На Площади напротив библиотеки. С десяти утра до десяти вечера. Понедельник, вторник — выходные. Среда — санитарный день, — доложила бабушка, ставя передо мной миску гречки с молоком.

— А как же людям мыться с понедельника по среду? — удивился я.

— У кого-то при доме своя баня есть. Но на неделе баню обычно не топят. Хлопотно это. И раз в неделю баню делать тяжело. Это же не просто помылся и всё. Это хата вся моется, постель меняется, бельё всё перестирывается. Свои бани люди раз в две недели топят, насколько знаю. А просто помыться, так на заводах свои котельные, люди каждый день после смены моются. На автобазе так же.

— Мне каждый день не надо. Пару раз в неделю и нормально. Если баня до десяти часов работает, то можно успеть после работы, — прикинул я.

— Касса закрывается в девять. До девяти надо успеть купить билет.

— Я понял, — прошамкал я с набитым ртом. Час на помыться более чем хватит.

Ну что? Жизнь-то налаживается. Сегодня ещё и в баньку схожу. Мне вспомнилась русская баня в нашем фитнес-клубе, ещё мне нравился хаммам. Финская и инфракрасная сауны так себе, на любителя. В советской общественной бане, конечно, не такой выбор. Просто парилка по типу русской бани. Но мне большего и не надо на самом деле.

— Мне пора бежать, — чмокнул я бабушку.

Чтобы не палить легенду про дежурство в школе, я пошёл в школьном костюме, но втихаря сунул в портфель домашние штаны и свитер. Переоденусь на базе.

Я вышел, когда ещё не было половины восьмого. Пошёл в сторону школы, потом по Госпитальной улице вышел на Первомайскую. На базе я был, наверняка, до восьми часов утра, как минимум минут за десять-пятнадцать.

У входа никого не было. Из-за стеллажей со стороны кабинета Цушко доносились неразборчивые голоса. Я ринулся туда. Двери кабинета были открыты настежь. В кабинете толпились сам Цушко, Никифоровна, Вася-негр и проверяющие. Все были уже на месте. Я глянул на стул у входа, фонарик так и лежал там, где мы его вчера забыли. Я встал так, чтобы загородить его.

— Да что же это такое? — возмущался Цушко. — Что здесь творится?

В повисшей тишине я постучал костяшкой о косяк двери.

— Доброе утро, — скромно поздоровался я со всеми. Все повернулись ко мне. — А что случилось?

У меня коленки начали подрагивать. Неужели Цушко раньше времени нашёл наган или патроны?

— Да весь стол в крошках каких — то! — возмущённо ответил Цушко.

Внимание присутствующих опять переключилось на его рабочее место, а я под шумок сунул фонарик в карман бушлата и встал вместе со всеми у стола. Я вчера, когда папки доставал, видимо, крошки печенья, которые я первый раз в них напихал, из папок на стол высыпались, а мы с Иваном в темноте этого не заметили. Вот дилетанты. Еще никогда Штирлиц не был так близко к провалу!