Серж Кузнецов – Старуха (страница 3)

Дымы из печных труб поднимались вверх ровными, неторопливыми столбами, словно танцующие призраки, устремляющиеся к небу. Ни малейшего ветерка не нарушало их плавного движения, и они казались частью этого застывшего, почти сказочного пейзажа. Всё вокруг было погружено в удивительный покой — ни звука, ни шороха, только редкий скрип снега под ногами нарушал эту величественную тишину. Каждый шаг оставлял за собой глубокий след, словно напоминая о том, что даже в этом застывшем мире есть место для жизни.

Если бы нашёлся музыкант с тонкой душой и чутким слухом, он смог бы сыграть удивительную мелодию на этих звенящих струнах морозного воздуха. Его музыка была бы наполнена чем-то необъяснимо русским: глубокой тоской по ушедшему времени, теплом воспоминаний и одновременно радостью от красоты настоящего момента. Она звучала бы как шепот снежинок, как треск льда на реке, как далёкий звон колоколов, доносящийся из-за леса. Это была бы музыка, которая трогает сердце и заставляет задуматься о вечном.

А если бы нашёлся художник с волшебной кистью? Он наверняка смог бы передать всю эту хрупкую, но такую мощную красоту зимнего дня. Его картина была бы наполнена ослепительным светом. Снег сверкал бы под ярким солнцем, как миллионы алмазов. Дымящиеся трубы домов создавали бы уютные облака над крышами, а вдали виднелись бы величественные силуэты леса, окутанные голубоватой дымкой. Художник изобразил бы игру теней на снегу, переливы света на льду и небо, которое переходило бы от бледно-голубого цвета к розовому и золотому. Его картина стала бы настоящим гимном русской зиме — той самой зиме, которая одновременно сурова и прекрасна, холодна и тепла, тиха и полна жизни. Той самой зиме, которая живёт в каждом уголке этой земли, в каждом сердце, в каждой душе.

И, глядя на эту картину, каждый бы почувствовал, как морозный воздух звенит в ушах, как снег скрипит под ногами, как дым из печной трубы пахнет домом и теплом. Каждый бы понял, что русская зима — это не просто время года. Это состояние души.

- Пронька, выходи.

Пронька отодвинув занавеску, замахала рукой на улицу.

Это Манька, ну и горластая же девка. На таком морозе, казалось, что пар, выходящий из девичьего рта, превращался в буквы, которые беспорядочно перемешивались и уплывали облаками фраз.

- Мама, можно я на улицу к девчатам. С горы пойдём кататься, а потом к Маньке, посидим, - Прасковья сложила свои рыжие брови домиком и изобразила на своём лице невинно-жалобную маску.

- Здоровая уже дылда, куда тебе кататься. Животину кормила? – мать чуть не прыснула со смеху, глядя на блаженное выражение лица дочери, но сдержалась, не меняя строгий вид

- А то, как же,- Прасковья, понимая, куда идёт дело, начала судорожно собираться.

- Ладно, беги. Дело молодое, - не в силах больше сдерживаться мать широко улыбнулась.

- Спасибо, мамка.

Пронька полезла целоваться к матери.

- Иди, кобыла здоровая, - мать уже смеялась в голос и попыталась шлёпнуть дочь, но та ловко увернулась и умыкнула на улицу.

Прасковья и на самом деле была здоровой. Этакая кровь с молоком. Рыжая. Коса в руку, выросла до самой поясницы и даже ниже.

- Этакая кобыла. Ей бы с парнями гулять, а она всё с девками носиться. Вот же дурища.

Мать вздохнула и продолжила штопать носки.

Тяжело было без мужика в доме. Муж сгинул ещё в сорок первом. Хорошо хоть Пронька выросла, работает в колхозе, помогает по хозяйству. Правда, какое хозяйство. Коровёнка, да с десяток кур. Если бы не помощь колхоза, как солдатке, совсем было бы худо. То корма, то муки, то дров выпишут. Не управилась бы с Пронькой. Голодно бывало. Кое как Пронька закончила пять классов и сразу пошла работать в колхоз. И доучиться, как следует, не смогла, да и детства практически не было.

Мать застыла на мгновенье и вновь игла забегала по носку.

А Пронька беззаботно бежала с Манькой по скрипучему снегу. Сейчас на горку кататься. Корзины для катания приготовили заранее. Намазали дно жидким коровяком и заморозили. Ух, и весело. Горку в этом году залили знатную. Метров триста. Летишь с горы, аж дух захватывает. «Опять все вымокнем. Да ладно у Маньки отогреемся и обсохнем».

Парней в деревне почти не было, почти одни девки. Мужиков выкосило в войну, а те, которые выжили, были стары для Проньки.

- Если никто не сосватает, век придётся в девках ходить, - мать, думая, что про себя, не переставала причитать вслух

Она не переставала переживать за судьбу своей единственной дочери. Проньке уже стукнуло восемнадцать. Девка была в самом соку. Мать готова была отдать её за кого угодно, лишь бы мужик появился в доме.

Какие в деревне развлечения. Побеситься на улице, да вечерние посиделки. И так изо дня в день. Исключение составляла суббота. В субботу в колхозном клубе собиралась молодёжь из соседних деревень. Лучшее платье, сшитое мамкой из отреза, купленного на трудодни, туфли-лодочки и вот Золушка готова на бал. Только туфелька, если она её потеряет, подойдёт даже некоторым парням.

Ох, и любила Пронька танцы. Бывало, так напляшется, что на утро еле на работу встаёт.

Парни Проньку немного побаивались. Этакая большая и рыжая. Можно при неосторожном обращении и леща отхватить. Но и на неё нашлась управа.

Почти два метра роста. Огненно-рыжий. Он стоял на танцах в углу, никогда не танцевал и угрюмо поглядывал на веселящуюся молодёжь, как зверь, выбирающий себе жертву. И выбрал-таки. Она понравилась ему сразу. Большая, красивая. С такими же рыжими волосами.

Пронька тоже его сразу заприметила. Но не подавала виду, хоть иногда встречалась с ним взглядом. Всё ждала, когда же он к ней подойдёт и пригласит на танец. Он же стоял в углу, в окружении парней и буравил Проньку глазами.

Весной Проньку просватали.

Тихону, так звали богатыря, было двадцать пять лет от роду, но из-за природной застенчивости никак не мог жениться. Увидев Проньку, он понял, что она та самая единственная.

О том, что Проньку едут сватать ни для кого в деревне, не было секретом. Одно слово, деревня.

Вошли сваты, вошли родители. Последним вошёл Тихон, низко наклонившись, чтобы не сломать дверной проём. И тут он увидел Проньку, скромно стоявшую в углу, и так улыбнулся, что маленькая изба увеличилась до размеров дворца и наполнилась каким-то добрым и сияющим светом. Сердце девки слегка дрогнуло, остановилось на миг и медленно растаяло, растекаясь по жилам приятным теплом. Всё пропала Пронька. Детство кончилось.

Глава вторая

Прасковья

Сразу после уборочной сыграли свадьбу. Свадьба была весёлой, шумной. Поздравить молодых приехал сам председатель. Прасковья в колхозе была на хорошем счету, да и Тихон был не последним работником. Казалось, что счастливей пары нет на всём белом свете. Благодаря своему росту они как бы возвышались над всеми, и сияние счастливых лиц освещало всех гостей.

Тихон в семье был третьим сыном из пятерых детей Кобылиных, так что сразу пошёл в примаки. С тещей у него сразу сложились отношения. Тихий под стать имени, заботливый, покладистый, работящий он сразу заработал расположение матери. Мать просто не могла нарадоваться на зятя. Дом заиграл по-новому. Новая крыша, новая печь, куча всяких мелочей так нужных в хозяйстве. Тихон неплохо зарабатывал, и новоиспечённая семья Кобылиных как-то сразу обзавелась обширным хозяйством. Мать как будто ждала, чтобы передать Прасковью в надёжные руки и через полгода после свадьбы тихо померла. Прасковья очень сильно переживала потерю матери, и Тихон стал для неё утешением и отрадой. Надо было жить дальше, и через год после свадьбы Прасковья понесла.

Сынок у Тихона и Прасковьи уродился на славу. Большой, рыжий. Лицом Андрейка, так они назвали своего первенца, походил на отца, а глазами на мать. Уже с самого раннего детства Андрейка обладал недюжинной силой. Бывало, возьмёт мать за руку так, что у Прасковьи остаётся синяк. Что бы ни попало в руки Андрейки, всё проходило проверку на прочность. Отец сначала расстраивался, потом ругался, потом махнул на всё рукой, и стал подсовывать сыну игрушки, которые или сломать было не жалко или испортить было невозможно.

Когда Андрейке исполнилось пять лет, Прасковья вновь забеременела, и на свет появился Никита. Если и существуют Ангелы, то они должны быть похожи на Никитку. Рыжеволосый, с кудрявыми волосами и голубыми глазами, с блаженным выражением лица, он взял от родителей всё самое красивое. Порой Прасковья и Тихон опасались, что он был похож на девочку.

Андрейка в брате души не чаял. Было любопытно наблюдать, как этот маленький крепыш превращался в старшего брата. Он качал люльку, ходил на цыпочках, когда Никитка спал, с удовольствием оставался приглядывать за малышом. В общем, помогал, как мог.

Время шло. Андрейку определили в школу, которая находилась в центральной усадьбе. Отец утром брал его с собой, а вечером Андрейка возвращался со всеми ребятами пешком или на попутке.

Жизнь текла своим чередом в работе и заботе о детях, и вот уже Никитке исполнилось пять лет.

Прасковья с утра хлопотала возле печки, решила испечь пирожков, в доме всё-таки праздник. Никитка крутился вокруг неё.

- Слушай, Никитка, а давай я тебя помою. Будешь у меня чистенький и красивый.

На том и порешила. Приготовила корыто, чистое бельё, поставила в печку чугунок с водой.