Серёжа Пушка – Вкус амарантовых ягод. Рассказы (страница 2)
Когда попросила об этом Костю, он орал, проклинал, убеждал в том, что у меня Стокгольмский синдром. Я села у двери, спряталась в висевшую там одежду. «Сделай это ради меня!»
Он долго глядел своими круглыми сухими глазами. Согласился.
– Обещаешь?
– Обещаю!
…
Много ты понимаешь! Тебе-то легко, ты уже умерла, а мне что делать было? Когда я тебя с двумя детьми в жены брал, разве думал, что вот так жизнь сложится? Меня мать тоже порола. Вичкой, а то ещё и ветку крапивы схватит, штаны спустит и по голому-то месту. И приговаривает, мол, не балуй, не балуй, шут ты окаянный! А в восемнадцать лет я загулял с одной, так её отец узнал и прибежал матери жалобиться. Она меня позвала, да как пнула между ног. Я со двора и сбежал. А потом в армию сразу ушёл, боялся домой возвращаться. А там тоже несладко было, сначала из нас дурь выколачивали, потом мы. И ничего, вырос крепким. Слабым быть нельзя, люди недобрые.
Как же голова болит! Ну что глядишь? Хоть бы слово сказала! Когда тебя не стало, Костя разнюнился, выл по ночам постоянно, как баба, кто же такое выдержит? Мягкий был как сопля. На улице кто ударит – он бежать, дай хоть раз сдачи, нет! Кому он, кроме меня-то, был нужен? Я и воспитывал! Тумаками да кулаками. А как, ты думаешь, мужик-то делается? От телячьей нежности только телята на убой получаются. Целое поколение слабаков выросло. Что они могут? Защитить-то себя не могут. Наивные овцы. У нас в депо рассказывали, ну помнишь, когда я грузы сопровождал, что есть такая «проблема вагонетки» – летит поезд, а впереди развилка, слева к рельсам привязаны пятеро, а справа один. А ты стоишь на стрелке. И надо тебе решить, на какую ветку её повернуть. Так какая же это проблема? Тут один, а там целых пять. Убить малое, чтобы спасти большое. Был у нас один хлюпик, так он предлагал ничего не делать, потому что выбор, говорит, это уже убийство, а от судьбы не уйдёшь, и высшая сущность пусть сама решает – кому жить, а кому нет. Это он на Бога намекал. Ну я ему и дал по щам, а он, идиот, вторую подставил.
Вот я и решил, буду боем сопли из Кости выбивать! И выбил! Он совсем реветь перестал, кремень стал. А то, что насупился и из дома ушёл, ну так что же, все из дома уходили, по-другому нельзя. Только чем меньше слёз у него становилось, тем больше у меня. Слабость как болезнь.
Я как-то вышел из детской, где Костю поучал, чувствую, плохо мне, будто проваливаюсь куда, дошёл до прихожей, беру плащ с гвоздя, а там Родя, сжалась вся, как зверёк, и таращится. Повело меня, сполз я по стене, и Костина болезнь из меня полилась. Да как-то стыдно, в два ручья. А она вышла, посмотрела, обняла всего-всего, как будто укрыла. Спрашивает: что со мной? А я ей: мамка бы ваша лучше справилась! А она: мне тоже её не хватает! Стало мне гадко, будто палач я какой. Но делать-то что? Взялся мужика растить – не ной! Я поучал Костю, трясся после этого, а она нас обоих жалела. Такая она у нас! Всех простит! И жертв, и палачей!
Темно стало. Не уходи! Скоро Родя придёт, пить даст. Да и Костя обещал зайти, не смотри, что я лежу, я жду. Он, говорят, крепким стал, большой человек, подожди! Темно-то как, люди! Ну что вы смотрите?
…
Какой длинный голубой коридор. Мертвенно-бледный. Похож на морг. В этом есть какая-то справедливость. Дрожащее трупное освещение, стены сужаются, дверь. Тьма вытекает из-под неё, расплывается нефтяной лужей. Зачем туда идти? Сдержать слово? Развернуться и бежать! Подальше!
Ну уж нет! Нужно взглянуть на него. Как он лежит, куча умирающей гниющей плоти, пускает слюни в кислородную маску. Сколько раз я представлял встречу. Знаешь, от чего я стал крепким? От ненависти. Она была моим обезболивающим. Каждую ночь я представлял, как мщу тебе. Я зайду, встану и буду смотреть, как ты умираешь, окружённый этими аппаратами, этими стенами, этой вонью.
Ты хотел, чтобы я стал сильным? Смотри на силу, которую создал. Без капли жалости. Без прощения. Я бы мог выдернуть трубку и слушать, как ты хрипишь, но это чересчур просто, хочу, чтобы последнее, что ты увидел, – мою ухмылку. И потолок. Пустой, как вся твоя жизнь. А когда ты, наконец, провалишься в пекло, мир станет чище.
До двери тринадцать шагов. Вся комната чёрная. В середине клейкой тьмы стоит стальная больничная койка, на которой лежит старик. Его запавшие щёки перетянуты тонкой резиновой трубкой, заканчивающейся в носу. Полуживые руки неуклюже лежат на простыне. Отчим открыл глаза, зрачки расширились. Я приближаюсь, кладу рядом с ним подушку. Встаю напротив.
– Я хочу, чтобы ты запомнил этот день.
Глаза отчима налились, челюсть задрожала, он сминает тощими пальцами одеяло, будто ищет в нём что-то. Поднял, поднёс подушку к лицу. Я делаю два шага к нему. От каждого он вздрагивает. Обмирает.
Я стою. Знаю, что нужно делать, но не могу.
На шее трясущегося старика сверкнул миниатюрный серебряный крестик. Это мамин. Я помню его. Столько лет он носил его на себе?
Отнимаю подушку, откидываю в сторону. Измученное лицо отчима мокрое. Этот немощный изуродованный человек содрогается от рыдания. Он воет: «Прости меня».
Внезапно вся ненависть к нему съёжилась до размера соринки, выпала из глаза, и её сдуло сквозняком. Я сел рядом, положил свою руку на его, и из моих глаз покатились солёные капли. Мрак вокруг клокотал, извивался, отступал, утекал в форточку, и когда в комнате окончательно прояснилось, отчима не стало…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.