Серёжа Пушка – Вкус амарантовых ягод. Рассказы (страница 1)
Серёжа Пушка
Вкус амарантовых ягод. Рассказы
«…Вот я и взял, собрал людей,
перетасовал их. И все они стали жить
так, чтобы ты смеялась и плакала.»
Е. Шварц «Обыкновенное чудо»
Синестезия:
Сорок дней слепоты закончились. Утром сняли повязку. Я не сразу узнал себя в зеркале. Левый зрачок расширился, и глаз выглядит чёрным, а правый остался серым. Жутковато. Врач просил не огорчаться. Все эти дни он был просто голосом. Будто водил по пустыне. Требует вести дневник, говорит: «Письмо улучшает когнитивные функции», врёт, хочет защитить диссертацию на моём случае и премию получить.
Фамилию врача я не запомнил, он похож на Евстигнеева в роли профессора Преображенского, за неимением в своей памяти другой зову вас так. Вы сами виноваты. Спросили, чем занимаюсь? Я ляпнул: «Философ». Хотя из меня философ, как из вас доставщик лилий. Вы говорили про козлиного мужика. В Боткинской сто лет назад трудился дворник, болел чем-то, маялся, навязался хирургу Розанову, который однажды Ленина оперировал после покушения. Врач пришил дворнику то ли поджелудочную, то ли предстательную железу от козла.
Тот поправился и продолжил дворничать. В больнице его козлиным мужиком стали за глаза обзывать, однажды он прознал про это и уволился, не вынес срама, но это не помогло, и он терпел насмешки всю жизнь. Историю обсуждала вся Москва, и та дошла до Булгакова, он срисовал Преображенского с Розанова. Так это было или нет, я не знаю, но вы теперь уважаемый доктор – господин Евстигнеев.
У меня синестезия, сказали, что уникальный, но хорошо изученный феномен. Одни пациенты видят буквы в цвете, другие представляют цифры в определённом месте пространства. Болезнь появилась после травмы, я упал с моста в реку. Да, доктор, упал, а не сам. Ваши намёки на посещение психиатра даже оскорбительны. И потом прыгать с моста оттого, что тебя не понимают – пошлость.
После моего сорокадневного уединения в полной темноте зрение вернулось живописным праздником. Когда я гляжу на человека, через несколько минут он расплывается, размазывается, становится медузой. Такое только с людьми, лист бумаги, на котором я сейчас пишу, вижу отчётливо. Врач говорит, что это реакция на звук, как только человек открывает рот, мой глаз видит собеседника в определённом спектре. Штука в том, что цвет у всех разный, вот Евстигнеев – тёмно-фиолетовый, а медсестра землисто-зелёная.
Как и на что буду теперь жить абсолютно неясно, возможно, дадут инвалидность, пенсию, хорошо бы, иначе опять на мост. Я не смогу на шее у Родьки сидеть, ей и без меня проблем хватает. Хотя говорят, надежда есть. Мозг адаптируется, и зрение нормализуется. Евстигнеев заявил, что я должен гордиться своим феноменом, у поэта Андрея Белого была синестезия, это совершенно не мешало ему творить. Но пока тревожно.
Я Костя Ротмистров – художник, хотя пока не продал ни одной картины, строгаю подрамники из досок и продаю, на это и живу. Деньги сами себя не заработают, правда, господин Евстигнеев?
…
Любопытный пациент этот Ротмистров, придумал мне прозвище – Евстигнеев. Как меня только не называли, но чтобы так? Вот полюбуйтесь, Тамара Гудална. Доставлен с переохлаждением и множественными переломами лицевой кости. Находился в перевозбуждённом состоянии, бредил, подозрение на делирий. В результате послеоперационного пребывания в темноте утверждает, что видит вместо людей цветные пятна. Психиатр отклонений не выявил. Вынужден констатировать, что вероятный диагноз – синестезия, такого в моей практике ещё не случалось. Теория, мой друг, суха, а древо жизни пышно зеленеет. Пригласите его, душечка, будьте любезны.
– Здравствуйте, доктор.
– А, Ротмистров, присаживайтесь, будьте паинькой. Как ваше самочувствие сегодня? Жалобы?
– Жалобы на союз художников принимаются?
– А что такое?
– Ядовитый террариум единомышленников! Особенно раздражает его президент – бычок забронзовевший! Выставляться негде! Галереи сдают под магазины, продают там всякую гадость! Превратили храм искусства чёрт знает во что!
– Ну, с этим не в мою инстанцию, пресмыкающиеся и парнокопытные в министерство сельского хозяйства. Выставляйтесь на улице, в парках, на площадях, несите искусство, так сказать, в массы.
– Кому это нужно?
– А в галерее кому? Если гора не идёт, сами знаете. Как ваши видения, голубчик?
– Это не видения, доктор. Всё по-старому. Люди – медузы.
– Неужели ничего нового? Вы наблюдательный юноша, поделитесь со стариком, мы с Тамарой Гудалной должны анамнез собрать, в ваших же интересах.
– Я уже говорил, каждый человек – медуза определённого цвета, есть перламутровый, бриллиантовый синий, амарантовый пурпур. Палитра бесконечна. Но кое-что я действительно заметил. Моего сопливо-зелёного соседа навещает дынно-розовая супруга, их цвета смешиваются, будто заражают друг друга, и когда она уходит, его зелень светлеет.
– Любопытно, и как вы это объясняете?
– Я думаю, доктор, ему становится хорошо, она заботится о нём, часть цвета забирает себе, слияние и поглощение.
– Вы прочли «Теорию цвета Гёте», что я вам через Тамару Гудалну передал?
– Да, занимательная книжица, но у меня для вас есть кое-что другое, эта штука посильнее Фауста Гёте! Вы знаете, я гуляю во дворе, там скамейка есть напротив роддома, вчера был день выписки. Сижу я, смотрю на счастливых переливающихся новоиспечённых родителей и вдруг замечаю одну потрясающую деталь. Все конверты с младенчиками молочно-белые. Те, кто их забирают, разного цвета, а они все одинаковые, почти белоснежные. Безгрешные кулёчки. Я долго сидел. Ждал, что закономерность разрушится, но этого не случилось. Вернулся, открыл вашу книгу и изучил круг Гёте. Так вот. Все люди делятся по цветовой шкале, я думаю, по характеру, вспыльчивые в красном спектре, затюканные в зелёном. Но те и другие, рождаясь светлыми, темнеют в течении жизни, и я думаю, чем гаже человек, тем он темнее!
– Что-то вроде кругов ада Данте?
– Нет, цветовая дифференциация добра и зла! Вероятно, люди проходят этот круг от света к тьме!
– Почему обязательно от света к тьме? Разве обратное движение невозможно?
– Трудно сказать, природа не до конца ясна, мне нужно время на исследование, понаблюдать подольше.
– Да, к слову, мне доложили, вы подолгу стоите в коридоре интенсивной терапии и смотрите в стену, что вы там высматриваете, голубчик?
– Чёрную комнату! – и Костя вжался в спинку стула.
…
Моё имя Родина. Такое женское имя. Угадайте, как меня в школе дразнили? Как-то кинули камнем и разбили лоб. Так меня мама назвала, я её почти не помню. Она умерла, когда мне было три года. У неё на шее болтался маленький серебряный крестик, когда укачивала меня, а я всё цепляла его, разглядывала, теребила. Мама пахла хлебом. Тогда я не знала, что именно им, как-то пошла в булочную, остолбенела у полки с чёрными круглыми булками – это был тот запах. Сейчас, когда мне паршиво, я отрываю краюшку и ем её.
Косточка зовёт меня Родькой. Он старше меня на два года, но иногда мне кажется, что на все двадцать. После смерти мамы остались втроём. Я, брат и отчим. Костя был смешливым, курносым, весь в веснушках, тогда его взгляд не был таким, как сейчас. Помню, когда он изменился.
Было жаркое лето, окна нараспашку. Вдалеке собиралась гроза. Внизу во дворе кричали, вроде драка была, орали: «Дай ему! Врежь ему!» По крупному деревянному полированному ящику показывали праздничный концерт. Закончились выборы, и победивший кандидат в президенты уморительно отплясывал на сцене вместе с худеньким длинноволосым певцом. Прыгали так смешно и заразительно, что я скакала на старом диване, опираясь одной рукой на шершавый ковёр на стене. Косточка выключил звук и врубил красный кассетный магнитофон. Я подпевала: «Миражи – это наша жизнь!», брат взял в руки палку, как гитару, изображал музыканта. В общем хохоте мы не заметили, как пришёл отчим.
Он стоял в дверях и надзирал. По такой жаре на нём почему-то был плащ. Его лицо было пунцовым, губа разбита. Вырвал шнур магнитофона из розетки, негромко процедил Косте: «Чему ты радуешься? Ты понимаешь, что это катастрофа?» Косточка недоумевал, улыбался. «Я об этом!» – и ткнул пальцем в сторону телевизора.
Он взял подушку, передал Косте, заставил его поднять её к лицу, сказал:
– Я хочу, чтобы ты запомнил этот день!
Размахнулся, ударил.
Косточка отлетел.
С того дня отчим бил его всё чаще. Меня никогда, но я всё равно пряталась в полы верхней одежды, которая висела на гвоздях в прихожей и наблюдала. Помню огромные круглые глаза Кости, когда он, лёжа на полу, терпел удары, они высохли именно тогда. В пятнадцать лет, когда отчим собирался снова заняться его воспитанием, он схватил табурет и замахнулся, тот оторопел, не тронул. Костя ушёл из дома.
Мединститут мне пришлось бросить, нужно было работать, у отчима обнаружили эмфизему и денег на лекарства не было. Устроилась медсестрой, сиделкой в Боткинскую. Главный врач отделения пожалел меня, перевёл отчима к нам. Но время идёт, а становится только хуже. Ему осталось несколько недель жизни.
А на днях отчим узнал: Косточка попал к нам в травму и заставил пообещать, что я приведу его.