Серёжа Пушка – Страсти по Синестету (страница 7)

Однажды утром, проснулся в родительской постели оттого, что замёрз, окно было приоткрыто и матери рядом не было. Дошлёпал до кухни, разозлился из-за отсутствия завтрака, решил, что устроит скандал, когда мать вернётся, вытащил из холодильника кусок кровяной колбасы и отправился в душ. В дверь позвонили. Выругавшись, накинул полотенце, открыл. На пороге стояли серые люди в погонах и врач. Представились, прошли в квартиру. Достали нашатырь.

Так, он узнал, что мать выбросилась из окна.

Ваал сидел в морге Первой Градской больницы после опознания, и никак не мог понять, кого ему предъявили. Тело матери не узнал, это была сломанная кукла, синий бездушный экспонат. Единственное, что его по-настоящему сейчас волновало: открыто ли ещё женское общежитие, или придётся опять лезть к однокурсницам через окно.

Глава IV

На сороковые сутки Костиного послеоперационного заточения с него сняли повязку. Все эти дни он провёл с обмотанным, как у мумии лицом. Когда Костя пришёл в себя после наркоза, на него обрушилась лавина неоновых квадратов и ромбов, ему чудилось, что летит на огромной скорости сквозь вьющийся лапшой тоннель, взлетая и падая на горках. Когда действие наркоза закончилось, Костя носился над чёрной гладью воды, в которой отражалось такое же чёрное небо, с рассыпанными мириадами звёзд и галактик. Они сияли в застывшем отражении, так что было не разобрать, летит он с этой или другой стороны зеркального стекла. В той поверхности увидел себя, протянул руку и коснулся своего указательного пальца в отражении. След от прикосновения на воде оставлял линию, она светилась, утолщалась, стала осязаемой. Когда он отдёрнул руку, в ней было длинное копьё с гардой, как у средневековых рыцарей. Ударил им по зеркалу, и оно разбилось. Пространство замерло, и Костя ощутил состояние невесомости, звезды померкли, понять, где верх, а где низ стало невозможно, и он бесконечно висел во мраке. Лишь изредка до Кости доносились неразборчивые звуки, отзывающиеся далёкими цветными всполохами.

Он вспомнил, что читал про такое состояние. Костя всегда хотел посетить «камеру депривации». Когда широкий резервуар наполняют водой температуры тела, смешивают с определённым количеством соли, чтобы та стала такой плотности, что в ней невозможно утонуть, затем туда ложится человек и его закрывают светонепроницаемой крышкой. В камере абсолютно темно, испытуемый не касается краёв резервуара и очень скоро ощущает состояние невесомости, парения, близкое к нахождению в материнской утробе. Автор текста пережил мощный сакральный эффект, считал, что переродился, и теперь Костя ощущал нечто подобное и назвал это состояние – «Депривация Ротмистрова», добавив свою фамилию, испытал детский восторг от комбинации слов.

Я знаю: огромная атмосфера Сиянием Опускается На каждого из нас, — Перегорающим страданием Века Омолнится Голова Каждого человека.

Время перестало существовать, Костя просто был, как газ, как невидимое электрическое поле, ему было хорошо и спокойно. В этой безжизненной пустыне появился голос, сначала тихий, но с каждым новым словом становился громче и настойчивее. Он задавал каверзные вопросы, интересовался самочувствием и призывал вернуться в реальность.

Повязку сняли, мир полностью расплылся, когда Костя глядел на людей, они размазывались, растекались, превращались в медуз, будто он смотрит на них через запотевшую стеклянную перегородку в душе. Разноцветные вспышки усилились, и каждый звук отзывался своим цветом. Когда с ним заговаривал врач, через несколько секунд его лицо превращалось в пятно тёмно-фиолетового цвета, а медсестра – землисто-зелёное. Фамилию врача Костя не запомнил. Он был невероятно похож на Евстигнеева в роли профессора Преображенского, и за неимением в своей памяти другой называл его – Евстигнеев. Тот поначалу злился, талдыча настоящее имя, но оно чудесным образом улетучивалось, когда врач выходил из палаты, и Костя продолжал звать его в честь актёра.

– У вас перелом орбит обоих глаз, зрение со временем восстановится, но снайпером, конечно, Ротмистров, вам больше не быть. Тамара Гудална добавьте голубчику пропофол, будьте любезны, душенька.

Врач подолгу сидел с Костей, расспрашивая его о видениях, а медсестра записывала.

– Любопытный вы пациент, Ротмистров, вот полюбуйтесь Тамара Гудална, доставлен с переохлаждением и множественными переломами лицевой кости. Находился в перевозбуждённом состоянии, бредил, подозрение на делирий. В результате послеоперационного пребывания в темноте утверждает, что видит вместо людей цветные пятна. Психиатр отклонений не выявил. Заявил, что упал с моста. Как вас так, голубчик, угораздило?

– Ваши намёки на моё психическое расстройство даже оскорбительны, да доктор, упал, а не сам, зачем мне это нужно было?

– Ну мало ли зачем, от любви, например.

– Прыгать с моста от любви – пошлость!

– Ну много вы понимаете, пошлость-не пошлость, вы кто у нас по профессии голубчик?

– Кто-кто, философ!

– Философ, ясно, а может, вы того, ну как сейчас модно, меня не понимают, все виноваты, вот вам всем распишитесь?

– Да выпил я, выпил!

– Ну-ну, Ротмистров, будьте паинькой, не агрессируйте, как ваше самочувствие сегодня? Жалобы?

– Жалобы на союз художников принимаются?

– А что такое?

– Ядовитый террариум единомышленников! Особенно бесит его президент – бычок забронзовевший! Выставляться негде! Галереи сдают под магазины, продают там всякую гадость! Превратили храм искусства чёрт знает во что!

– Ну с этим не в мою инстанцию, пресмыкающиеся и парнокопытные в министерство сельского хозяйства. Выставляйтесь на улице, в парках, на площадях, несите искусство, так сказать, в массы.

– Кому это нужно?

– А в галерее кому? Если гора не идёт, сами знаете. Как ваши видения, голубчик?

– Это не видения, доктор. Всё по-старому. Люди – медузы.

– Неужели ничего нового? Вы наблюдательный юноша, поделитесь со стариком, мы с Тамарой Гудалной должны анамнез собрать, в ваших же интересах.

– Врёте вы всё! Хотите на моём примере диссертацию защитить и премию получить!

– Много лет назад отстрелялся, голубчик, так что говорите смело.

– Я уже говорил, каждый человек медуза определённого цвета, есть перламутровый, бриллиантовый синий, амарантовый пурпур. Палитра бесконечна, но кое-что я действительно заметил. Моего сопливо-зелёного соседа навещает дынно-розовая супруга, их цвета смешиваются, будто заражают друг друга, и когда она уходит, его зелень светлеет.

– Любопытно, и как вы это объясняете?

– Я думаю, доктор, ему становится лучше, она заботится о нём, часть цвета забирает себе, слияние и поглощение.

– Да, к слову, мне доложили, вы подолгу стоите в коридоре интенсивной терапии и смотрите в стену, что вы там высматриваете, голубчик?

– Это не ваше дело, господин Евстигнеев.

– Я вам тысячу раз объяснял, что меня зовут по-другому! Как меня только не называли, но, чтобы так? Вот любезная Тамара Гудална, полюбуйтесь на него, он думает, что он меня этим оскорбил, теория, мой друг суха, а древо жизни пышно зеленеет.

Костя изучал видения, открывая всё новые особенности зрения. Своё лицо в отражении не расплывалось, он видел его даже лучше, чем прежде. Один зрачок плохо реагировал на свет, и глаз стал белёсым, второй же, наоборот, расширился и выглядел чёрным, смотрелось жутковато. Не расплывались экраны телефонов и телевизоров, что немного успокоило Костю. Пятна стали менее размытыми, но всё так же излучали определённый цвет, когда человек начинал говорить. Цвет не менялся ни от интонации, ни от настроения говорящего. Спектр был огромным, и он ни разу не встретил одинакового пятна. Но было и пугающее открытие, в своих скитаниях по больничным коридорам он наткнулся на странный, мертвенно-бледный, голубеющий тупик. Дрожащее трупное освещение, стены сужаются, дверь. Из-под неё вытекала тьма, как нефтяная лужа, пространство вокруг клокотало, изгибалось, Костя был в таком ужасе, что сбежал, налетел на медсестру и больше к той двери не приближался.

Евстигнеев собрал врачебный консилиум с приглашёнными профессорами и светилами нейрохирургии, те заслушали Костин анамнез и через несколько часов довольно бурных дискуссий вынесли приговор: синестезия.

– Константин Сергеевич, – торжественно объявил Евстигнеев, – синестезия, или синдром Шерешевского, это хоть и редкий, но довольно хорошо изученный нейрологический феномен, при котором раздражение одного органа чувств ведёт к отклику в другой сенсорной системе. Это не психическое расстройство, иногда пациенты видят буквы в цвете или представляют цифры расположенными в определённом месте пространства. В вашем случае – это кинестетико-слуховая синестезия, все звуки вы видите цветом. Со временем мозг адаптируется и зрение нормализуется. И не переживайте так, голубчик, у поэта Андрея Белого была синестезия, это ему совершенно не мешало.

После Костя сидел на подоконнике в своей палате и рассматривал в открытое окно цветные пятна гуляющих больных и посетителей и ощущал непонятную детскую тревогу, словно он снова маленький, стоит перед огромным грохочущим поездом метро на кольцевой линии, а впереди только неизвестность.

***

Костя, при рождении получивший метрику на имя Константина Сергеевича Ротмистрова, был весёлым, курносым мальчиком, который любил читать. Ему чудилось, что страницы светятся, мир на них был намного подлиннее и понятнее. Всё началось с того, что он в шесть лет углядел в витрине красочное «Бородино». Иллюстрации произвели на него такое впечатление, что он две недели экономил на всём, чем мог, копил сдачу из гастронома, не покупал себе мороженое и пирожки с повидлом, сдавал стеклянные бутылки, которые собирал по округе, и, наконец, приобрёл вожделенный фолиант. Стихотворение он заучил наизусть и часами напролёт воображал, как летит на смоляном взмыленном коне, выхватив блестящую на пороховом солнце изогнутую саблю, в решающую смертельную атаку на драгунский полк второго корпуса маршала Нея. В первом классе он разыскивал вместе с Джимом сокровища Флинта и участвовал в войне Алой и Белой розы. Прочтя Дон Кихота, твёрдо решил стать странствующим рыцарем и сделал себе натуральное копьё из древка щётки для пола, выпилил из фанеры увесистый щит.