Серёжа Пушка – Фавма (страница 7)

Не доверял мне? Но я никогда не давала ему повода сомневаться во мне.

Постели? Но между нами было волшебство, выглядел счастливым, такое сыграть нельзя, я бы почувствовала!

А она? Что может толкнуть на измену дружбе? Она что, любит его? Вряд ли! Это не укладывается в голове! Это всё какой-то глупый, абсолютно идиотский, ничем не объяснимый поступок. Если его что-то не устраивало, мог просто подойти и поговорить, а это выходка ребёнка, может, он и есть тупой мальчишка, который играл с ней, тогда ошибся с выбором профессии, он гениальный актёр».

Вязкая кромешная темнота накатывала ядовитыми волнами, минуты рассудительности сменялись часами липкого бессвязного бреда. Видя её состояние, на работе дали недельный отпуск, и Полина бесконечно кисла посреди запертой простуженной комнаты, апатично глядя в ослепшее мансардное окно.

Он приходил, она его не пустила, он просидел под дверью всю ночь, она не открыла, они сидели, навалившись на герметичную дверь с разных сторон, пока утром его не прогнал консьерж.

Поля простила бы, если бы понимала причину, но она не видела её, и эта необъяснимость не позволяла отпустить снова и снова обжигающую болезненную обиду. Полина потеряла счёт времени в поисках ответа на один-единственный вопрос: как всё это случилось?

Слушать его она не хотела, боялась, что может дрогнуть и впустить его обратно в свою жизнь.

Просыпаясь утром, она каждый раз твёрдо решала: страдания пора прекратить! Сегодня же начать новую счастливую жизнь! Поля сползала с кровати, шла умываться, чистила зубы, выходила за кофе, брала крепкий моккачино и направлялась в художественный магазин, покупала кисти, пила глинтвейн у Чистых прудов, гуляла на Покровке и Маросейке, слонялась на Китай-городе и, окончательно выбившись из сил, возвращалась домой.

Но, ложась, она не могла прогнать воспоминания: он со своим ростом не умещался в постель, да и в ширину было тесно, приходилось устраиваться немного сверху, на нём. Она чувствовала его присутствие рядом. И тогда чёрный прилив накрывал её снова, и солёная леска резала лицо. Избавления не было, как и жизни. Когда она, измученная, засыпала, сон был кратким и страшным, она заставала Валеру за изменой снова и снова в разных местах и с разными женщинами.

И однажды, проснувшись от собственного сдавленного крика, она решила, что больше не хочет так.

Любовь приносит ей только боль и страдания.

«Когда человек рождается, ему больно, когда погибает, ему тоже больно, получается, и любовь тоже боль для того, чтобы ты вырос; но зачем этот рост – вырастить чёрствого человека-мазохиста?

Почему они решили, что с ней так можно? Они все! И мать тоже! Все считают, что она беззащитная и не даст отпор, ошибаетесь, я не груша для битья, не бессильная девочка! Видимо, для того, чтобы тебя не били, нельзя показывать свою слабость, иначе тебя ударят! Даже отец!»

Она схватила телефон и яростно отпечатала: «Ну, здравствуйте, папа!»

6

Ответ пришёл через полчаса: «Здравствуй, родная, только не блокируй, давай встретимся, дай мне хотя бы пятнадцать минут, чтобы я мог объясниться, а потом поступай, как считаешь нужным».

Видеть его она не хотела, но у неё были вопросы, а он мог ответить; сухо согласившись, они договорились встретиться на следующий день в амфитеатре на Хохловской площади. После этого Поля быстро заснула и спала как уставший ребёнок, ровно и спокойно, никаких снов и мучительных кошмаров.

Проснувшись утром, она поймала себя на удивительном чувстве: как будто при всём понятном ей смятении она ощутила давным-давно забытый покой, вязкая земля перестала уплывать из-под ног, и она почувствовала себя уверенно.

Полина решила держаться холодно и с достоинством, никаких слёз или хамства, никто ей больше не причинит боль, он и отцом является только биологически, просто выслушает и спросит: «Каково это – бросить собственного ребёнка?» – после чего навсегда вычеркнет его из своей жизни.

Приближаясь к Покровскому бульвару, когда до места встречи оставалось каких-то пятьдесят метров, Поля испугалась и остановилась. Вот так вот просто? После стольких лет увидеть его? Никакого хладнокровия в ней не осталось, её лихорадило, пульс лупил так, словно ставил мировой рекорд по скоростному пинг-понгу. Поля втягивала стылый воздух и пыталась унять бурю внутри, но ветер предательски бил в лицо, отчего глаза слезились и удержаться было невозможно; немыслимым усилием воли она взяла себя в руки и двинулась вперёд.

Отец стоял в самой середине ямой спускающегося амфитеатра, возле руин стен Белого города, на месте которых разбито Бульварное кольцо. Был такой же длинный, почти не изменился, только морщины глубже прорезали лицо, и серебро легко обесцветило голову. Он ходил по маленькому утоптанному кругу, глядел себе под ноги, поправлял поднятый воротник, выпускал рваные облака сигаретного дыма. Отец был таким, каким Поля помнила его с детства. Она приблизилась и без слов застыла напротив. Тот вытянулся струной, смотрел на неё и тоже молчал.

– Здравствуй, – наконец выдавил он.

– Говори что хотел!

– Хорошо, я постараюсь, хоть это и непросто, объяснить тебе всё, – голос дрогнул, он закашлялся, плечи упали.

– Когда ты родилась, я был младше, чем ты сейчас, на два года, ещё ребёнок. Конечно, это не оправдание, но важно для полноты картины, как быть родителем я не знал, я стал таким, каким хотел, видеть своего отца, пять светлых лет вместе…

…А потом случился переезд, и всё пошло наперекосяк, я рассчитывал, что ты приедешь к нам, но было не время, а бабка вцепилась в тебя буквально зубами, не давала даже на каникулы, выяснения отношений привели к разводу…

…Хотя, конечно, это не главное, почему брак развалился, мы были безмозглыми злыми юнцами, неопытными, предоставленными самим себе, и после развода мне запретили тебя видеть.

Тогда я решил приехать за тобой, но меня предупредили, что не пустят, а если буду упираться, у меня будут большие проблемы. И вот тогда я совершил свою главную ошибку в жизни!

Решил, что судиться, перетягивать ребёнка, как одеяло – неправильно, плохо отразится на тебе.

Я не хотел, чтобы наши скандалы и разборки ломали тебе психику, суд был бы ужасным. Но я понятия не имел, что всё это время мама не жила с тобой, она рассказывала, как вы счастливы и как вам хорошо вместе.

Я решил ждать.

Ждал, думал, время всё расставит по своим местам, твоя мать снова выйдет замуж, начнёт заниматься собой и оставит в покое нас, она уймётся, опомнится. Ведь она не могла не понимать, что, отрывая тебя от меня, она вредит и тебе в том числе.

Мне нужно было подать иск на определение порядка встреч, но я, идиот, думал, что суд навредит, тебе пришлось бы в нём участвовать, и бракоразводная формулировка «сторонами достигнуты договорённости о содержании ребёнка» продолжала действовать, они меня не подпускали к тебе абсолютно законно.

Надо было ехать и драться за тебя, но я наивно считал, что всё само рассосётся, по-другому быть не может, ну год, два, три, и всё наладится.

И я ждал, мы общались только по телефону, но даже этому я был рад, ты росла, у тебя появлялись увлечения, помнишь, ты мне всё своего кота фотографировала и присылала…

…Но после твоего дня рождения, когда тебе исполнилось девять, телефон замолчал раз и навсегда.

Я звонил миллион раз, писал сообщения, поздравления – но никто не отвечал, и тогда я понял, что потерял тебя!

Искал в социальных сетях, но как только что-то писал, меня сразу блокировали, все попытки поговорить были бесполезными, и я сломался!

И перестал искать, я писал тебе сообщения на день рождения и на Новый год, не зная, читаешь их ты или нет.

Однажды после стольких лет молчания, мне ответила твоя мать, она написала, что собрала какую-то группу, ей нужны мои связи и контакты для продвижения.

Попытался восстановить с ней отношения хотя бы до приемлемых, пускай не дружеских, но без ненависти, и попросил помощи, чтобы связаться с тобой. Но она ответила, будто ты считаешь, что у тебя нет отца; она может попытаться что-то сделать, но для этого нужно время и много денег.

Я был не против, но что-то меня смущало, я попросил её о разговоре с тобой, чтобы удостовериться, что эти деньги нужны именно тебе, но мне было грубо отказано, и вот тогда я, воспользовавшись своими новыми знакомствами в одном ведомстве, узнал телефон и написал, но ты не ответила…

Твоя мать начала забрасывать меня сообщениями, намекая на какие-то чувства, но мне нечего ей ответить, она столько лет изводила меня, что никаких чувств не осталось, всё сожжено. Я не хочу наговаривать. Я пытаюсь её простить. Но в то, что она изменилась, я не верю…

И главное, у тебя есть право меня ненавидеть, я должен был быть рядом, должен был бороться за тебя, теперь я это понимаю. За свою глупость заплатил такую цену, которую трудно представить, я никогда не смогу исправить то, что случилось, но я люблю тебя!

И прошу только об одном: прости меня!

Полю колотило.

– Папочка, – выпалила Полюшка, повисла на нём, уткнулась в колючую шею и провалилась в тёплые густые волны морского залива.

5

Полина возвратилась домой поздно. Грызущая давняя боль, спрятанная где-то глубоко, не утихавшая при этом ни на минуту, испарилась. Грандиозный пузырь прошлого лопнул и вытек солёным морем детских слёз. Она не отпускала руку отца, словно боялась потеряться, жаловалась, хлюпала, смеялась и опять жаловалась, тараторила так, будто прорвало затхлую плотину, захлёбывалась, глотала слова. Она снова была Полюшкой, ей хотелось зарыться в него, вскарабкаться на ручки, свернуться и замереть. Под конец она совсем обессилела, почувствовала опустошение, но это была пустота начала, нулевой день сотворения мира.