Серёжа Пушка – Фавма (страница 2)

Приготовления к переезду были нервными, никто из них никогда не жил в других городах, и сразу столица, которая зовёт не на вторые роли, а в самую гущу важных событий, на первый план. Оглушительные имена, зазвучавшие в повседневных беседах за обедом и ужином, вскружили голову родителям, и они, почуяв вихрь перемен, жили в сладком предвкушении грандиозного успеха.

Так как обустройство требовало времени, решено было ненадолго оставить Полю на попечение бабушки. Чтобы вернуть её на законное место, как только найдётся новый дом.

И потянулось мучительное ожидание.

Поля проводила на дачном невысоком заборе много часов в надежде увидеть родные фигурки мамы и папы, идущих от остановки автобуса.

Время текло предательски медленно, ожидание напоминало тугую резину, которую местные мальчишки жгли в соседнем дворе; этот проклятый забор стал её караульным постом, здесь она несла свою вахту: может быть, подъедет какой-нибудь автомобиль, а в нём окажутся они, но машины, как правило, проезжали мимо поворота, и Полюшка упорно продолжала обречённо ждать.

Иногда кто-нибудь действительно сворачивал на их улицу, и от волнения она начинала грызть бледные пальцы, предвкушая желанную встречу, но автомобиль останавливался не у них, и горькое разочарование вновь наполняло ещё детскую, но уже такую страдающую душу.

В её памяти лица родителей стали путаться между собой, оставляя только смазанные образы, поблёкли воспоминания, стёрлись запахи, ощущения, никто не приезжал, шли дни, недели, месяцы, она ждала, и ждала, и ждала…

И вот однажды она перестала ждать. Спрыгнула с забора и пошла, опустив голову горестно рыдая: почему? Что с ней не так? Почему они не приезжают за ней? За что бросили её? Она ощущала своё сиротство настолько остро, что превратилась из весёлого говорливого ребёнка в безмолвную тень самой себя, навсегда обморозившись в этом одиноком холоде.

17

Москва всегда притягивала Полю к себе, этот загадочный город слизал своим громадным шершавым языком её детство и радость. Своровал самое дорогое. Через десять лет столица выплюнула ту, которая была её матерью, в окончательно безумном, уничтоженном состоянии, это была уже не она, а выжженная тонкая оболочка, рыхлый кокон без содержимого.

Отца Поля так и не увидела.

Город казался ей чудовищной мясорубкой, в которой бесследно пропадают люди, её любимые, живые, самые необходимые люди. Ненавистная жестокая машина непостижимо тянула, Поля робела и трепетала, она спала и видела себя в столице, страшась, что тёмный город может сделать с ней.

В конце концов, эта внутренняя беспощадная битва должна была чем-то завершиться, и как только ей исполнилось двадцать лет, она взяла билет на самолёт и поднялась над Землёй на высоту десять тысяч метров.

Алюминиевое чудо несло её по застывшему воздуху из Азии в Европу, над серебряной каймой надутых безмятежных облаков, напоминающих циклопических животных, нещадно политых извёсткой. Солнце поднялось там, вдалеке на востоке, следовало за ней, ослепляло своими сияющими стрелами; оно отдавало тепло всему живому, но стоит оказаться слишком близко – и его лучи обжигают, а отдалившись, есть риск закоченеть. Полина ощущала, что, подлетая к Белокаменной, она как будто ближе к солнцу, можно случайно заживо сгореть, но оставаться она не могла: родной дом уже не согревал, и с каждым днём её нутро всё больше сковывалось глухим льдом.

Высоко в небе, увидев сияющую лаву колец вокруг опасного города, она испугалась своего решения; даже с огромной высоты столица поражала размерами. Но у неё был план: она желает свободы, которую могут дать только деньги. Не для безделушек или глупых дорогостоящих платьев – она хотела уехать как можно дальше от людей, которые называли себя её родителями; от тех, кто должен был защищать и беречь её, а вместо этого пропал в геенне столичной жизни. Уехать, чтобы невозможно было найти, нельзя было даже дозвониться, начать всё сначала.

Когда она думала об этом, на израненную вывихнутую душу проливалась живая вода, и на секунду гасила мучительный огонь и облегчала ту невероятную боль, которую Поля испытывала.

В том бабушкином доме она чувствовала себя запертой, как перелётная птица в пыльной клетке, этот ужасающий город – ключ, чем больше она размышляла об этом, тем острее делалось ощущение. Другого пути к исцелению, кроме «побега», она не видела. Пассажирский рукав присоединили к борту, и Поля твёрдой походкой проследовала в новую реальность…

…которая оказалась созданной именно для неё! Её стойкость перед соблазнами могучего города давала ей огромную фору перед ровесницами: пока остальные участвовали в «смотринах на нескончаемой ярмарке будущих невест», Полина поступила на службу в крупную технологическую компанию.

Вечерами Поля изучала португальский язык и паленкеро (находящийся на грани исчезновения креольский на испанской основе, на котором говорят в Колумбии), отыскав в интернете учебники, представляя себя спасительницей уникальных диалектов.

Её крошечная мансарда в величественном доходном доме Страхового общества «Россия» 1900 года постройки смотрела окном на Сретенский бульвар, Полина ощущала атмосферу мастерской скульптора Лансере, когда-то находившейся здесь, утоляла свою нужду рисовать. Это была спасительная отдушина, никаких ограничений и условностей, только чистые эмоции, никто не укажет на их правильность или уместность. Творчество исцеляло, снижало боль. Поля давно, с того самого момента, как окончила художественную школу, не рисовала с таким наслаждением.

Кроме основного плана у неё имелся ещё один, маленький планчик, желание его осуществить сидело так глубоко внутри, что отказаться от него она была не в состоянии. Если энергичная столичная жизнь, прожевав, всё-таки выплюнула мать, то с отцом она не говорила с тех пор, как ей исполнилось девять лет, даже по телефону.

Противоречивые эмоции не давали определиться.

Поле страшно хотелось увидеться с отцом, сообщить ему, насколько он ей безразличен, и больше никогда не видеть его. Отец заслужил это; она ощущала свою правоту, но лучше не становилось, на душе было гадко, и Полина с трудом подавляла слёзы, пыталась спрятать ожидание встречи как можно глубже. Но там, в этой мутной глубине, сидела маленькая измученная девочка, которой остро его не хватало.

16

Ещё там, на том злосчастном заборе, она, пытаясь хоть как-то объяснить гнетущую разлуку с родителями, вообразила их среди магического эльфийского народа, который пустился в опасные долгие странствия, но по дороге заплутал и попал в беду. И в своём детском прозрении она была не так далека от истины.

Перекочевав в столицу, юные дарования начали каждый свою густую жизнь. Он с утра до ночи исчезал на студии, постигал музыкальные азы, а она находилась в режиме спортсмена: репетиции, учёба и снова репетиции.

Хотя они и ночевали в одном панельном жилище, встречались всё реже и реже. Блистательный город, легендарные имена, умопомрачительные перспективы – наивный внутренний мир обоих дрогнул, и они жадно впитывали богемный образ жизни так, будто рождены как раз для этого.

Он приставал к ней с разговором о переезде Полюшки, но она лишь отмахивалась: у них буйная кочевая жизнь, и ребёнку лучше у бабушки, сейчас невозможно уделять достаточно времени материнству, её дар требует самопожертвования, она отдалась искусству и своему призванию без остатка, до самоотречения.

Слова о том, что в жертву успеху она приносит не себя, а дочь, приводили лишь к обострению отношений и скандалам, которые становились неотъемлемыми попутчиками их кипучей жизни.

Полина бабушка была целиком на стороне дочери, она успокаивала его, говорила о прочном тыле: мол, им сейчас самое время строить карьеру, ни на что не отвлекаясь, а Полюшка в заботливых, любящих руках. Ей же она говорила, что мама, как спортсмен, жертвует собой, молодостью и здоровьем, чтобы все они жили как в сказке, – и та, принимая правила игры, давила свои болезненные обиды как могла.

Поля, не ощущая тепла родителей, любить их не перестала, даже если внешне изображала безразличие или тихую злость. Она не верила, что её можно любить. Опаснее яда, чем нелюбовь, для детской души найти сложно.

Судьба вертела своё беспощадное колесо.

Мать отправилась в большие продолжительные гастроли, а отец укатил в тур по городам и весям.

Прощаясь на вокзале ночью, оба, чувствуя, как растёт между ними мучительный холод непонимания, обнялись и твёрдо решили: вернувшись, они все обсудят и попытаются преодолеть трудности.

По возвращении они сели друг против друга и попытались поговорить.

Один именитый режиссёр набивался в любовники к матери. Это будет следующий рывок в карьере. Правда, тот намного старше неё и женат, но брак уже угас, ни духовной, ни телесной любви не осталось.

Отца же настойчиво добивалась девушка, с которой они вместе работали и делили все невзгоды походно-полевой жизни. Он судорожно пытался ухватиться за соломинку: если бы супруга сейчас пообещала привезти Полину, он бросил бы весь этот табор рок-н-ролльной жизни, остался с ней и дочерью.

Чуда не произошло.

Жена сказала, что больше его не любит и их брак завершён.

Через полгода режиссёр бросил её, заявил, что не может уйти от больной жены, которую глубоко уважает. И её карьера в театре вместо ожидаемого рывка получила мощный удар под дых. Нервное напряжение она сбивала медикаментами, алкоголем и стимуляторами. Впадала в саморазрушающую тоску, которую пыталась заглушить нескончаемыми вечеринками в пёстрых беззаботных компаниях.