Серёга Снов – Волчий пастырь (страница 9)

– Скорость. И не по-польски это, – буркнул я.

– Скорость и вы…

– Выносливость.

– Именно, – согласился он. – Будешь на обе руки упражняться, но с той начнёшь, биться которой станешь – она главная, она твоя защитница и должна быть готова вперёд всего остального. Значит, делаешь до недомогания, затем меняешь руку, – и Ворон конец железки положил на борт и стал сильно давить. Деревяшка борта заскрипела. – Наперво тужишься здесь, – показал на кисть. – Когда занеможет – натужишься здесь, – показал на локоть. – Когда и тут не сдюжишь – тужься здесь, – показал на плечо. – Опосля – тут, – провёл рукой по половине тела, – а после – полно тужишь.

– И как долго этим заниматься?

– Поднимаются руки – значит делай, – ответил Ворон.

– Блиииин!

– А опосля руку Малуше покажи – она тебя поврачует. Так, всё – приступай, – похлопал меня по плечу и поднялся на ноги. – Шатя!

– Ой! – откликнулся Шатун, что-то обсуждавший с группой людей. Подошёл к Ворону. – Что звать?

Ворон посмотрел на меня, потом на Шатуна:

– Нужен мне ты, до важного дела – будем из медведя кролика делать.

Шатун вытаращился на него в недоумении.

– Пойдём, покажу, – и потащил его к носовой части, где было побольше свободного места.

Все смотрели на них с интересом, и когда Шатун понял, что от него требуется, он не больно-то согласился. Но Ворон его все-таки уговорил, и когда бугай встал на четвереньки над лежащим на спине Вороном, раздался смех, но грозный окрик Ворона: «Делов не нашлось кому?» заставил всех разбежаться по своим местам.

Время потянулось, как и мимо проплывающие берега. Вскоре моё занятие с чудо-мечом мне порядком надоело, правая рука сильно разболелась, голова наливалась свинцовой тяжестью, погружаясь в дурной сон. Во рту пересохло, да и поесть бы чего не мешало. Ворон по-прежнему пытался задушить Шатуна, но поди задуши бревно, гляди быстрей тебя раздавит. Шатун развлекался тем, что корчил рожи, то притворялся, что вот-вот сейчас отключится: хрипел, выпучивая глаза, а потом начинал гоготать, как ни в чём не бывало. Тогда Ворон подзывал бойца, пробовал на нём, ан нет – работает, когда боец отползал, продолжал тренироваться на «медведе».

Я встал, подошёл к ним:

– Слушай, Ворон! Так если не получается, так зачем ты мучаешься, тренируйся на других.

– Шатю завалю, других-то подавно. Знает кто, вдруг в сече такой же бугай попадётся, буду делать тогда что?

– Боюсь, что другого такого не найдётся, – с сомнением покачал я головой. – А Шатун когда пробовать будет?

– Нееее… – разом ответили оба. – Медведь не душит – медведь ломает, – добавил Ворон.

– Ага, – подтвердил Шатун.

– Я чего пришёл-то, – вспомнил я. – Вообще-то я устал, да и есть и пить охота.

Ворон с укоризной на меня посмотрел:

– Притомился ты? Заново пожалишься – за ладьей по берегу побежишь. Уразумел?

Я пощупал левый локоть, вздохнул:

– Да.

– Ладно, – сжалился Ворон. – Перерыв. Олаф! – крикнул он рулевому. – Правь к берегу.

– Ой ё! Мастер! – отозвался тот и направил лодку к берегу.

«Ни фига, как он его! Мастер, блин!».

– Так! А где Лука-то? – вспомнил я про дедка.

Лука дрых всё это время, свернувшись калачиком у борта на носу, прикрывшись тряпицей, и натянув шапку на глаза. Вот кому хорошо-то, если помрёт, то без мучений. Лука сел, потянулся, протёр глаза.

– Чегось! Ужо приплыли? – вопросил дед. – Быстро чего-то.

– Не, дед – привал. Обедать будем.

Лука улыбнулся, потёр ладони:

– Се добре.

Высадившись на берег, опять же, без суеты, но слаженно, народ не мешкая занялся своим делом, каждый знал, что называется, свой манёвр. Воины у Ворона были лучшими: действовали беспрекословно, понимали с полуслова. На второй ладье шёл Мороз с Баламутом и со своей командой. Там тоже дураков не было, воины были опытные, закалённые, как говориться – вместе пуд соли съели, а был бы порох, то обнюхались бы в усмерть.

– Перуныч! – окликнул меня Ворон, махая рукой. – Поди-ка.

Он стоял возле дерева средней толщины с топором в руке, длинна рукоятки которого было метр, не меньше.

– На держи, – вручил он мне топор. – Рубишь наискось ты, как мечом. Замах из-за плеча. Ежели топор застрянет – не раскачивай, тяни от и на себя заодно. Рука устала – поменял. Начинай.

– Блииин! А отдыхать я буду?

– Не слезись. Давай, начинай.

– Как долго-то?

– Отсюда и до обеда, – сказал Ворон уже уходя.

– Ты случайно в Советской армии не служил?

Но Ворон меня уже не слышал.

– Давай, давай, Ворона ослушаться не моги.

– Блин! Дед! Это ты что ль? – подпрыгнул я от неожиданности. Лука стелился над травой. Потом что-то клал себе в рот и смачно чавкал, словно в насмешку. – Ягоды жрёт, – догадался я. – Как Сын Бога так это я, а как жрать так кто-то другой. Не честно! – и принялся рубить дерево. Благо, как я надеялся, не долго – котёл уже висел на огне, а кашевары что-то там помешивали.

Впрочем, этого времени хватило, чтобы, и без того натруженные руки, стереть окончательно. К моим болячкам добавились ещё и мозоли. Так что, когда я приступил к долгожданному принятию пищи, настроение у меня испортилось окончательно.

Похлебка из рыбы, наваристая, густая, похожая на уху, а может это она и есть, была весьма съедобной. Проглотил – даже не заметил.

– Слушай, дед! – спросил я Луку, указывая на котёл. – А это как называется… по-вашему? – отчего-то добавил я.

– Шо! Понравилось? – прочавкал дедок. Ел не спеша, смакуя каждую ложку – в еде он вообще был не тороплив, как и во всём остальном. – То шорба.

– Ясно, будем знать, – сказал я. – Ладно, пойду я к Малуше – сегодня с меня тренировок хватит.

Малуша смазывала всё той же мазью, что и накануне в бане, только на этот раз обе руки. Втирала мягко, не спеша, болячки страшно защипали, потом разгорелись.

– Потерпи, сынок, – сказал Малуша, увидев мои гримасы. – Огнь – это хорошо, всяку хворь погубляет. Да и что ты воинскую премудрость без рукавиц постигаешь? Рученьки загубишь, молодецкую удаль надоть в деле проявлять, а ученью только дурнем выставляться.

– Какие рукавицы, бабушка? – недовольно спросил я.

– Ну как?! – удивилась Малуша. – Ратные, в сече-то как без рукавиц – и пальцы целее и хват надежнее. Кто же без них ратуется?

Я нахмурился: «Вот ведь, и не сказал ничего. Ну, Ворон! Ну, гад! Как меня уже всё это достало! Когда же этот цирк закончится, а клоуны разбегутся!». Я взглянул на Ворона, тот сидел на бревне вместе с Шатуном и ещё несколькими воинами, что-то весело обсуждав, и устремился к нему:

– Где мои рукавицы? – зло сказал я.

– Твои? – спокойно посмотрел на меня Ворон. – Твои не знаю.

– Почему ты не дал мне рукавицы? – спросил опять я, нос сощурен, подбородок поджат.

– Их нет у тебя, – так же спокойно отвечал он, – а свойных никто не даст. Вообще ничего нет. Как и тебя нет. Никто ты, истёрт. Вощь, который сейчас подражаешь ты, и то ценней, поелику она знает кто она, а ты не знаешь – никто ты, ни роду, ни племени.

– Ты чего! Издеваешься надо мной… чего ты несёшь… – но разойтись в обиде я толком не успел – удар по опорной ноге сбил меня, и я очутился на земле между ног у, по-прежнему, спокойно сидящего, Ворона, а его стальные пальцы сжали мне кадык.

– Пахва сбилась у тебя? – чуть наклонившись спросил Ворон. – Жабь ты, и квакать будешь на болоте, и то – если разрешу я. Уразумил, моль толчёная?

– Да пошёл ты! – прохрипел я.

– Что сказал ты? – все притихли, явно не ожидая такого поворота.