Сергий Бриз – Клинок Смерти. Осколки (страница 18)

Копылов оторвался от Красных. В городе суматоха происходила. Красные расстреливали Белых, наводили порядок. Жители попрятались. В этот же вечер Копылов снял одежду с убитого красноармейца, переоделся, одел на голову себе фуражку с красной звездой. В вещевой мешок положил револьвер Сычёва, высыпал из сумки его жены, Киры Александровны покойной драгоценности с деньгами в тухлые портянки, припрятал на дно к оружию и сверху натолкал окровавленную рубашку и кальсоны убитого красноармейца. Копылов успокоился, затем, забросив мешок за плечи, поковылял в город в Красноармейский госпиталь.

В госпитале он сказал доктору, что получил перелом на станции, документы потерял из-за того, что бил нещадно Белых гадюк. Ему наложили на ногу повязку с привязанной палкой и он, ковыляя, пошёл к Бронштейну, в надежде, что тот ещё не удрал из города и поможет ему с документами.

Бронштейн знал Копылова ещё по торговым своим махинациям в корпусе генерала Шатрова. Поручик ему золотые коронки продавал, с убитых офицеров. Дружить не дружили и отношения свои не афишировали, но деньги оба жаловали. Бронштейн мастер был документы подделывать. У него на все случаи жизни в запасе все бланки с печатями были наготове. Тогда спрос был немалый на предмет, следы замести.

Копылов сидел за столом на стуле в доме Бронштейна, а хитрый умелец Самуил Яковлевич при свете керосиновой лампы раскладывал перед поручиком бумаги его будущей личности. На дворе стояла ночь, окна были зашторены плотно и Бронштейн, погладив рукой документы, заявил с уверенностью Копылову:

– Всё сделал, как вы просили господин Копылов. Не одна комиссия не подкопается. Фамилию вам изменил, имя и отчество оставил вам прежние, как вы изволили пожелать. Теперь, вы Щемилов, бывший боец Красной армии. Можно было бы год рождения изменить, конечно, для верности.

– А, документ о моём ранении? – спросил поручик.

Бронштейн указал пальцем на выписку из госпиталя, с уверенностью в голосе:

– Вы получили ранение от белогвардейской сволочи в бою при станции Даурия. Комиссованы из рядов Красной Армии по состоянию здоровья, отправляетесь на излечение.

Копылов забрал документы, произнося с печалью:

– Фамилию свою до смерти помнить буду. Премного вам благодарен господин ювелир. Документы надеюсь, точно надёжные?

– Можете не сомневаться, – потирая свои ладони, авторитетно заявил Бронштейн, продолжая чваниться, – Мне тридцать лет, из которых я три года посвятил изучению составления подобного рода документам среди авторитетных людей, прежде чем стать честным ювелиром.

– Убедительный довод, – ответил, улыбнувшись Копылов.

– Ну и куда же вы теперь мой дорогой Пролетарий? – пошутил ювелир.

– Подальше отсюда. Батюшку моего расстреляли, генерал укатил, подамся куда-нибудь, – ответил Копылов

– Я, в Смоленск, – протирая руки носовым платком, заявил Самуил Яковлевич.

– Что ж вы там забыли уважаемый коммерсант? – подтрунил поручик.

Бронштейн вздохнул и, глядя в пол, проговорил с нежностью:

– У меня в Смоленске семья, жена и две дочери. Я их отправил туда полгода назад. Здесь я оставался по неотложному делу. Вам повезло, что вы застали меня, порядочного человека, и я счёл своим долгом вам помочь.

Копылов добродушно засмеялся, понял намёк Бронштейна и, достав из кармана узелком завязанный носовой платок, положил его на стол со словами извинения:

– Ну, да, извините, запамятовал. Благодарю вас за помощь.

Бронштейн развязал узелок платка, осмотрел золотые побрякушки и, завернув всё обратно в платок, положил его в карман своего пиджака.

Самуил Яковлевич уже хотел проводить Копылова на улицу и стоял с ним, прощаясь в прихожей своей квартиры, как в дверь входную раздался тихий, но продолжительный стук.

Эпизод 8

1920 год. Осень.

Емеля и Кучерявый долго шныряли по городу, занятому Красногвардейцами, узнавали через знакомых барыг к кому выгоднее пойти скинуть украшения Ульяны. В золоте они не разбирались, молодые были, глупые к тому же, неопытные и жадные. Опросив всех своих знакомых, настойчивость молодости привела их поздней ночью к дому Бронштейна.

В дверь прихожей квартиры Бронштейна раздался повторно стук. Бронштейн посмотрел на Копылова, приложил указательный палец руки к своим губам, затем пошёл на цыпочках обратно в гостиную, зазывая за собой Копылова. Бронштейн шёпотом сказал поручику:

– В случае чего вы мой постоялец.

– Кто это к вам, на ночь, глядя? – забеспокоился Копылов.

– Ко мне всегда ночью приходят или клиенты или грабители. Спрячьтесь за дверь в спальне, – закончил тихую речь ювелир и, шаркая тапочками, направился в прихожую, к двери, громко и недовольно бурча: – Иду, иду, сейчас открою. И кого только на ночь, глядя, носит по городу?

Копылов юркнул за дверь в соседнюю комнату, лихорадочно достал из вещевого мешка револьвер Сычёва, взвёл курок и, затаившись, подглядывал в гостиную комнату через щель в косяке приоткрытой двери спальни.

Бронштейн открыл дверь. На пороге, хмурясь, стоял Емеля с наганом в руках, изображая лицом бывалого парня, как казалось хулигану. За спиной Емели стоял с ножом в руке Кучерявый, поёживаясь от холода, вертя по сторонам головой от страха.

Емеля ткнул стволом нагана в живот Бронштейну со словами:

– Ты, что ли меняла будешь?

Бронштейн стоял около стола в своей гостиной, Кучерявый смотрел в окно сквозь портьеру на улицу, а Емеля, развалившись на стуле, положил наган на стол, курил папиросу.

Бронштейн спокойно и деликатно начал беседу с хулиганами:

– Чем вам могу быть обязанным, молодые люди?

– Ты в доме один? – бросил Емеля.

– Кому нужен бедный трудящийся в это суровое время, если он не может помочь Советской власти из-за своего несчастного здоровья? – изгалялся Бронштейн, видя перед собой обыкновенную шпану.

– Ты не мудри тут, поясни, один в доме? – суровым тоном пресёк его Емеля.

– Один, – произнёс спокойно Бронштейн.

– Кучерявый посмотри в соседней комнате, – приказал Емеля.

Кучерявый подошёл к спальной комнате, пнул ногой дверь и, не входя, оглядел помещение.

Копылов улыбнулся стоя за дверью, понимая, что это не противники с Красными бантами, а так шелуха от семечек.

– Голяк, никого нет, – ответил Кучерявый и встал обратно у окна, выглядывая на улицу из-за шторы.

Бронштейн посмотрел на следы от грязных сапог пацана и произнёс с укором:

– Товарищи, в грязной обуви по чистому полу.

– Какие мы тебе товарищи? – передразнил ювелира Емеля, делано картавя слова.

– Не открывайте, пожалуйста, занавески, – сказал ювелир Кучерявому, – и, потише, пожалуйста. В городе Красные, поэтому всех принято называть, товарищи.

– Не дурак, сам видел, – ответил, кривляясь, Емеля.

– Так чем же всё-таки я, скромный архивариус красно пролетарского народа города Читы обязан уделённым мне вниманием от деловых людей? – уже не скрывая насмешки, ёрничал Бронштейн.

– Какой ты архивариус? Нам сказали ты меняла, – вставил слово Кучерявый.

– Сдаётся мне, что люди вам дали не достоверные сведения. У меня большая просьба к вам. Ваш авторитет написан на ваших благородных лицах. Уберите, пожалуйста, оружие. В конце концов, мы же взрослые люди. Мне только тридцать лет, а у меня уже больное сердце от ваших наганов. Я чувствую себя, как старый пень и не смогу вам помочь, если мой дыхательный аппарат прекратит снабжать мотор моего тела кислородом.

– Ну, ты завернул дядя, – восхитился речью ювелира Емеля и, убрав со стола наган, положил его во внутренний карман пальто. Кучерявый ухмыляясь, засунул нож за голенище сапога и продолжал наблюдать за улицей сквозь щель между портьерами.

– Ну и прелестно, теперь я вас готов выслушать молодые люди, – произнёс Бронштейн.

– Нам сказали, ты в золоте разбираешься, – начал Емеля.

– Я хотя и архивариус, но на этот счёт у меня нет возражений. В городе остался только я один, кто действительно разбирается в золоте.

Емеля вынул из кармана пальто свёрток из материи, положил его на стол, развернул и, пытаясь вести, разговор с интонацией бывалого человека, подражая лексикону мира в котором он вертелся, продолжил:

– Позырь меняла, что за цацки?

Бронштейну стало дурно при виде украшений от того, что сделанное им и непревзойдённое ни кем в округе ювелирное изделие, как он считал, предстало перед своим мастером из рук простых хулиганов, под ногтями пальцев которых забилась грязь от их преступной деятельности. Он достал из кармана на груди пиджака лупу, сел за стол и начал рассматривать драгоценности при свете керосиновой лампы с равнодушным видом лица, затем поинтересовался:

– Где вы их приобрели?

– Там их уже нет, – бросил словами Емеля. – Ты не тяни кота за хвост, хорош не по делу базарить. Отвечай за рыжьё

Вся сущность Бронштейна была возмущена, что эти сопливые пацаны пытались присвоить то, во что он вложил душу. Он ответил, продумывая свои слова для того, чтобы не остаться внакладе и вернуть драгоценности в свои цепкие, золотые руки мастера: – К сожалению должен вас разочаровать молодые люди. – Бронштейн положил лупу перед Емелей, подводя итог оценке: – Посмотрите сами. Тут особо не надо быть грамотным. На изделиях нет клейма пробы металла, только штамп, состоящий из буквы Ша. Литера. Ша, означает ширпотреб.

Емеля с интересом осмотрел украшения через лупу. Бронштейн убедительным тоном продолжил: