Сергей Зыков – Ветры русских просторов II (страница 8)
– Погодь, сестрица, с этим ишо не решено. Ты зачем, мразь, сестру мою сильничал? Она убиться хотела после того. А ты гнида, заовинник, пьёшь, гуляешь у барина под крылом, и всё тебе прощается? Пришло время расплатиться! Режь ему яйца, браты, чтобы неповадно было.
Казаки схватили Фрола и быстро стащили с него штаны. Груня закричала:
– Кирюша, не надо, люб он мне!
Кирьян даже не обернулся на крик, только глаз задёргался. Он сказал казакам:
– Отпустите говнюка, пусть живёт. Поедешь с нами и будешь жить с сестрой по нашему обычаю. Я тебя лично обвенчаю и буду следить за каждым твоим шагом. Ежели что, твои яйца сожрут собаки. Ты понял?
Фрол только кивал головой и часто моргал. Потом он закашлялся, но справился с приступом и сказал:
– Я её полюбил сразу, да женат был. Собирался жениться на Груне, когда барин разрешит. По-честному гутарю, казаки. Молодой был, кровь взыграла, но любил всегда! Буду мужем, клянусь! Отцом буду, мне он Ванька – родной. Люблю его. Хочу сам с вами идти, без принуждения.
Кирьян внимательно выслушал Фрола и сказал:
– Ну что казаки, берём холопа в сотню? А там поглядим, чего он стоит!
Казаки в ответ стали говорить:
– Пусть идёт, раз тако дело. Нехай повоюет с нами. Берём, сотник!
Кирьян развернулся и скомандовал:
– По коням!
Станица быстро ушла к стану, где стояло три юрты и был готов наваристый шулюм. В одной из юрт поселили женщин и мальца, набросав войлока и шуб. Кирьян ещё долго беседовал с сёстрами, спрашивая об их жизни у дядьки и дворянина, о знакомых и родственниках. Кирьян разрешил Фролу ночевать здесь же, да и сам прикорнул затем, согревшись у очага и выпив добрую чару горилки. Рано утром сотня снялась и ушла обратно к Воронежу, где оставалась в ожидании Войска Донского ещё несколько дней, посылая дальние дозоры по округе.
В усадьбе на следующий день нашли несколько убитых дворян и холопов, но когда приехал сторожевой голова и воевода из Тулы для дознания, никто ничего сказать не смог, да и боялись все. Кухарка, видевшая казаков, спряталась в чулане с припасами и ни слова не сказала дознавателям, сославшись на то, что её отпустил хозяин, а дворник спал пьяный у себя в сторожке и ничего не видел. Проспавшие бойню холопы не вспомнили даже звук выстрелов и просидели почти до полудня следующего дня в подклети, не имея возможности выйти по нужде и вытащить трупы холопов, убитых на кухне. Дворовые девки, которые обычно присутствовали на таких попойках, но в этот вечер были отпущены Васильевым по причине важного разговора. Время было лихое… Дознаватели ничего не добились от прислуги и холопов, махнули рукой и ускакали обратно в Тулу, а через месяц приехал сын Васильева и стал новым хозяином деревни Орлово, но во время смуты и он погиб от рук польских гусар, отказавшись давать им коней и провиант.
Кирьян заезжал в Рамонь, но не нашёл никого из старых друзей, кроме детей старшего сына дяди Зыка – Василия, которые обосновались здесь насовсем. Они встретили сотника и его товарищей, когда-то ушедших вместе из Рамони, как родных. Остальные станичники, служившие с Кирьяном в сотне Зыка Игнатова, разошлись по другим городкам, а некоторые воевали в войсках самозванца. Была середина зимы и Ведьмедь не смог добраться до могилы дяди Зыка из-за сугробов, под которыми не видно было ни могильных холмиков, ни крестов… Выкурив люльку и глубоко вздохнув, Кирьян сел на коня и ускакал в Рамонь, где его ждали казаки и сёстры.
Глава V
Начало 1605 года ознаменовалось разгромом самозванца войсками Бориса Годунова. Запорожцы сразу сбежали на Днепр, а Лжедмитрий – в Путивль. Он решил отказаться от похода на Москву и возвратиться в Польшу. Но прибывшие четыре тысячи донских казаков убедили его воевать. На востоке донцы продолжали брать города. Кромы были заняты отрядом донских казаков в шестьсот человек, которым командовал атаман Корела. Воеводы Годунова отошли к Рыльску и бездействовали, однако царь приказал им двинуться к Кромам с большой ратью во главе с боярами Шуйскими, Милославскими, Голицыными. Осада Кром стала последним актом противостояния Годунова с Лжедмитрием и закончилась она переломом в отношении бояр к самозванцу. С этого момента и боярство, и армия переметнулись к нему.
Осада Кром восьмидесятитысячной армией при шестистах защитниках – казаках во главе с атаманом Корелой продолжалась почти два месяца.
Наблюдатели из иностранцев и русских удивлялись подвигам казаков и «делами бояр, подобных смеху». Осаждавшие были так беспечны, что в Кромы к осаждённым с обозом вошло подкрепление из четырёх тысяч казаков. В армии осаждавших начались болезни и увеличилась смертность. Все окрестные овраги превратились в кладбища. Царя Бориса 13 апреля хватил удар и через два часа он скончался. После его смерти Москва сразу присягнула Фёдору Годунову и его матери. Первым шагом нового царя была смена командования в армии. Новый командующий воевода Басманов увидел, что большинство бояр не принимают Годуновых, как законных государей. Противиться общему настроению для воеводы значило – идти на верную смерть. Басманов присоединился к Голицыным и Салтыковым, объявив войску, что Лжедимитрий – настоящий царевич. Полки сразу без сомнения провозгласили его царём. Армия самозванца двинулась на Орёл, туда же направился и он сам. В Москву непрерывно засылались гонцы и лазутчики, чтобы возбуждать ненависть народа к Годуновым. Князь Шуйский объявил собравшейся у Кремля толпе, что царевич Димитрий был спасён от убийц, а вместо него похоронили другого. Толпа ворвалась в Кремль, где мать и сын Годуновы были жестоко умерщвлены. Лжедмитрий находился в это время в Туле, куда после переворота съехалась знать из Москвы для изъявления своей преданности. Прибыл в Тулу и донской атаман Смага Чесменский, которого самозванец предпочёл принять ранее других челобитчиков.
20 июня 1605 года Лжедмитрий торжественно въехал в Москву в сопровождении поляков, стрельцов, боярских дружин и казаков. 30 июня 1605 года в Успенском соборе было совершено венчание на царство. Новый царь щедро наградил казаков и распустил их по домам. Часть казаков из сотни Кирьяна вернулись в городок с обозом, но вскоре все узнали о двух дюжинах погибших и умерших от ран станичников. Кирьян переживал по этому поводу и даже пил три дня, ругая себя, что отпустил казаков воевать против Годунова.
Когда после разгрома армии Лжедмитрия в январе 1605 года, Ведьмедь решил, что нет никакого смысла продолжать мотаться по станам, он на Круге предложил своим станичникам идти домой, понимая, что война принимает затяжной характер, а жалования никто не собирается платить. Он хотел быстрее довезти сестёр до Нижнего Курман Яра, потому что жизнь на войне – не женское дело, да и племянника жалел, боясь, что тот заболеет. Сотня Кирьяна разведывала сколько и каких московских войск действует против Лжедмитрия, но в бой Кирьян своих казаков старался не посылать, потому что жалел их жизни, которые могли быть потеряны за неправое дело. Как и раньше, сотник не верил, что Димитрий – настоящий сын Иоанна Грозного, поэтому воевать за него не собирался. Атаманы уже не могли сдерживать казаков, и всё больше их уходило по городкам и станицам, разочаровавшись в этой войне. Но несемейная голутва из сотни Ведьмедя решила остаться под началом атамана Корелы, а домовитые казаки и старые вои Кирьяна хотели вернуться. Они сделали вывод, что «проще нам сходить на Волгу по зипуны, чем тут пропадать с самозванцем». Домой ушло больше половины казаков, а оставшиеся попали в осаду Кром войсками Годунова, и только смерть царя позволила им выжить.
––
Дорога домой из того похода была тяжёлой из-за постоянных буранов и метелей. Шляхи замело позёмкой, передовые дозоры подолгу искали дорогу из-за сугробов и перемётов. До Вешек решили идти по донскому льду, но и там приходилось пробиваться через сугробы и кое-где обходить промоины.
Станичники перевели дух в Вешках, где Кирьян ещё раз свиделся с Ерёмой, встав у него на постой. Сёстры сотника не сразу узнали братова дружку, помня маленького быстрого паренька, певшего в церковном хоре. Теперь это был отец семейства с небогатым, но опрятным и справным, благодаря стараниям Еремеевой жены Авдотьи, куренём, стоявшим прямо на яру возле реки.
Все орловцы долго сидели за столом при свечах и вспоминали о детстве, где-то прослезившись, где-то смеясь и радуясь тому времени. Груня достала из чувала берестяные грамоты, которые ещё мальцами писали Ерёма и Кирьян. Кирьян попросил побратима оставить их у себя, как и записки о татарском и турецком плене. Фрола сразу после орловской бойни, Кирьян определил в десяток Фомы Умного, чтобы холоп дворянина Васильева быстрее понял казачью жизнь в походе.
Расставались Ерёма и Кирьян с болью в сердце, понимая, что невозможно предугадать, будет ли ещё встреча. Они крепко обнялись, а потом без слов разошлись, смахивая скупые мужские слёзы. Донцы шли по заснеженной степи, стараясь не заблудиться на бездорожье и ориентируясь по малозаметным зимой приметам – одиноким деревьям, распадкам и оврагам, руслам рек и холмам, знакомым по прошлым походам. Питались сушёной рыбой и вяленым мясом, остатками сухарей, варили шулюм из конины, появившейся после убоя двух лошадей, сломавших ноги при крутом спуске с холма, пили воду из растаявшего снега или долбили лёд на реках, добывая её из полыньи. Скота, обещанного Кирьяном Наталье и другим жонкам, не добыли, да и не дошли бы коровы и бараны по открытой степи до Нижнего Дона.