Сергей Зверев – Игра по-черному (страница 27)

– Да, одна из разновидностей, – кивнул командир. – Джекфрут. Его мякоть тоже можно есть и в сыром виде, и запекать на углях. Но рыба так далеко от реки? Хотя…

– Я тоже подумал, как они рыбу смогли донести от реки, а потом прикинул по навигатору. Если они шли по краю лавовых полей, а потом свернули к джунглям для ночевки, то вполне могли пройти не больше двух часов.

– Смотри, вон земля еще не высохла на краю поляны. Такое ощущение, что там почти ведро воды вылили.

– Может, это… – Бероев помялся. – В туалет ходили…

– На виду друг у друга? Сержант! – Погодин усмехнулся и со снисхождением посмотрел на спецназовца. – Они в мешке из какого-то непромокаемого материала несли от реки живую рыбу! И там вылили воду. Понюхайте, это место рыбой пахнет.

– Значит, они шли пешком, а машину где-то бросили?

– Утопили они ее в реке, Коля. И давно утопили. Не стал бы Нестеров устраивать ночевку неподалеку от утопленной машины. Преследователи могли найти машину в реке и понять, что беглецы рядом. И Нестеров шел вдоль реки, чтобы максимально удалиться от того места. Пошли, допросим твоего пленного.

Боевик сидел на траве, прислонившись спиной к автомобильному колесу. Нога его красовалась в самодельной шине из-за повреждения пулей берцовой кости. В верхней части бедра ногу перетягивал жгут. Рядом валялся шприц, которым пленнику вкололи обезболивающее. Капитан хмуро глянул на шприц, и один из спецназовцев поспешно подобрал с травы «улику». Правило номер один при работе за рубежом – никаких следов, позволяющих идентифицировать группу, подтвердить принадлежность спецназовцев к конкретному государству.

Леви топтался неподалеку, держа автомат на груди, и посматривал на убитых боевиков. Француз откровенно ждал, когда его позовут для допроса пленного. И у Погодина другого выхода не было. В его группе только лейтенант Халилов знал французский язык. Командир понимал, что положение у него сложное. Придется разговаривать по-английски с человеком, который по-французски будет допрашивать пленного и потом снова переводить полученные сведения на английский. Уличить Леви в неправильности перевода сложно, практически невозможно. Единственный выход – пока поверить французскому легионеру. Пленника придется взять с собой, а после встречи с группой Халилова поручить лейтенанту снова допросить его, но уже без Леви. И чтобы Леви не знал, что пленника снова допросили. Потом, сверив разницу в показаниях, можно будет думать дальше, верить французу или нет.

Пока спецназовцы осматривали машины, решая, можно ли их использовать для группы, Погодин и Леви присели перед раненым боевиком.

– Кого вы представляете, какую группировку? – попросил Погодин узнать у пленного.

Раненый оскалился, пытаясь бравировать перед вооруженными белыми, но по всему видно, что он страдал от боли и явно боялся, что его убьют. Он стал отвечать отрывисто и сильно жестикулируя. Его ответ сводился к тому, что они просто защищают свою землю от всяких там… Кого «всяких», уточнить не удалось. Боевик утверждал, что они не хотят никакой власти над собой, хотят жить своей жизнью, которой жили их предки. Тем более когда приходят чужие люди и заставляют местных жить по своим правилам.

Было ясно, кого он имел в виду, но вся эта трепотня выглядела, даже в двойном переводе, как какая-то шаблонная речь, сплошные «заготовки». Жить, как жили предки, было глупо со всех точек зрения. Даже если не брать в счет чужаков, то собственное правительство несло в отдаленные уголки страны современную медицину, образование, современную технику. В любом случае современное влияние на глубинку – это попытка облегчить жизнь народа. Раненый нес откровенную пропагандистскую чушь. И тогда Погодин попросил узнать, что они тут искали, на этой поляне, почему стали раскапывать кострище. Неожиданно раненый ответил правду. Или так перевел Леви? Боевик признался, не задумываясь, что они искали двух белых – мужчину и женщину. Эти люди убили кого-то и бежали из-под стражи. Их необходимо было найти. Эта группа, которую перебили спецназовцы, шла по следу. Есть еще поисковые группы. Этим повезло больше, они увидели в реке масляные пятна, и один человек, нырнув, нашел под водой машину. Без людей.

– Что с машинами? – спросил Погодин, увидев, что Бероев захлопнул капот внедорожника и отряхивает руки.

– Норма, товарищ капитан. На ходу, в приличном состоянии. Гарантировать сложно, но на тысячу-другую километров рассчитывать, я думаю, можно. Бензина больше половины баков.

– Тогда по коням. Посади за руль толковых ребят. Когда подберем Халилова с его орлами, нам понадобятся эти машины. Ранено– го – в кузов грузовика!

И снова машины двинулись по джунглям, то набирая скорость на открытых участках местности, то пробираясь через заросли по еле заметным лесным дорогам. Погодин примерно наметил себе маршрут, по которому мог дальше двинуться Нестеров. Теперь группа спецназа отставала от него всего на сутки. Маринин, немного поспавший, снова взялся за операторскую работу, но, к его удивлению и удивлению командира, никаких вооруженных отрядов заметить в окрестностях им не удалось. Две туземные деревеньки очень внимательно осмотрели с помощью квадрокоптера. Никаких подозрений, что что-то нарушает мирную жизнь, не возникло.

– Товарищ капитан, разрешите спросить? – раздался рядом бас спецназовца с позывным Малой.

– Да. Что ты хотел, Артем? – Погодин глянул на хмурого плечистого спецназовца.

Он знал, что прозвище Малой прилепилось к этому бойцу давно, еще в учебке. Парень, который наматывает гвозди «стодвадцатки» на палец и запросто может убить противника одним ударом кулака в лоб, был по натуре добродушным и отзывчивым. А еще Артем Саенко рьяно соблюдал завет своего отца – жить так, чтобы не стыдиться своей жизни и своих поступков.

– Я хотел спросить вас про тех раненых бандитов, которых добили ребята, – понизил голос спецназовец и замолчал, подбирая слова, боясь, чтобы командир не обвинил его в слабости.

– И что же ты, Артем? Да, мы так поступили, потому что у нас не было иного выхода. В этой стране идет гражданская война, по сути, это именно гражданская война, потому что вооруженные группы противостоят законному правительству и правительственным войскам. Мы здесь по приглашению правительства. Мы на войне, Артем. И это враги. Оставить их в живых, чтобы они рассказали своему хозяину про российский спецназ? Тогда за нами начнут охоту, и мы не выполним задание. Мы сделали это не из природной жестокости, мы сделали это по необходимости, военной необходимости. Они пошли воевать тоже, понимая, что их могут убить.

– Мы ведь тем самым пытаемся сохранить жизни наших ребят? Так? – спросил Малой. – И получается, что мы избавили раненых от мучений. Если их оставить в джунглях умирать от ран, до них могли и хищники добраться?

– Они были обречены, тут ты прав, Артем, – подтвердил Погодин.

Малой замолчал, глядя на окрестные джунгли. Кажется, парень нашел для себя нужную формулировку. «Эх, Малой, знал бы ты сам, как поперек сердца так поступать даже с врагом, – думал капитан. – Война, конечно, но на войне все равно главное – оставаться человеком. Мы бойцы, мы элита армии, нас называют суперменами, но мы все равно люди, а не машины для убийства. Мы воюем здесь, но все равно защищаем Родину. Это сфера наших интересов, это потенциально дружественная нам страна, и мы должны ей помочь разобраться с ее врагами. Против нас весь коллективный Запад, сообщество стран, признанных недружественными. Но большая часть мира – дружественные страны, большая часть населения планеты проживает в таких вот дружественных странах. Значит, мы воюем за наш мир, за справедливый, честный. За мирных людей, которые хотят жить в этом мире и не опасаться никаких “носителей демократии на свой лад!”».

Как командир, Погодин обязан был думать не только о боевой подготовке своих подчиненных, не только об их обеспечении, но и о моральном духе, а еще больше о воспитании. Ведь в спецназ попадают не «ботаники», сюда попадают люди с натурой агрессивной, с избытком энергии, люди, привыкшие действовать, а не размышлять и теоретизировать. Хотя и такие попадаются. И всю эту энергию необходимо направлять на службу Родине, на выполнение боевых задач. Они должны понимать, за что воюют, какова цель. Война не ради войны, а война с пониманием, что за твоей спиной твоя семья, близкие люди, друзья. Просто беззащитные мирные люди, дети, женщины, старики. В парках должны гулять дети и не бояться, что там будут разрываться снаряды. Простые люди должны быть уверены, что есть вот такие парни с оружием, которые умрут, но защитят, не дадут врагу посягнуть на Родину. И этими парнями ему командовать!

Глава 7

– Эх, были бы здесь липы, – улыбнулся Нестеров, – я бы тебе знаешь какие лапти сделал!

– Папа, ты умеешь плести лапти из лыка? – удивилась Алена, глядя, как ловко получается у отца прокалывать дырочки в коже и продевать туда тонкие, заранее нарезанные ремешки.

– Я все умею, Аленькая, – с довольным видом ответил Дмитрий Иванович. – Вот мокасины тебе закончу и сделаю зонтик от дождя.

Ботиночки у Алены не выдерживали беготни по джунглям, по корягам, камням и большим лужам. Один ботинок начал «просить каши», и у второго тоже на самом носке стала отставать подошва. Еще пара часов, и он тоже расползется. Дмитрий Иванович это неизбежное обстоятельство предусмотрел и срезал с сиденья утопленного внедорожника приличный кусок толстого кожзаменителя. Теперь отрезал от большого листа небольшую часть, чтобы она послужила подошвой и чуть загибалась вверх. Проколов ножом отверстия и нарезав из того же кожзаменителя ремешки, он теперь продевал их в отверстия. Алена подставила ногу, и отец поверх порвавшегося ботинка надел ей «мокасин». Она с удивлением смотрела на ловкие, умелые руки отца, на то, как он шнурует новую обувь, закрепляя ее на ноге. «С моим отцом нигде не пропадешь, – подумала женщина. – Вот они какие, спецназовцы, а я всегда думала, что они умеют только бегать, прыгать и метко стрелять. А еще о голову кирпичи разбивать и кулаками стены проламывать». И где-то сейчас на свете служит или воюет другой спецназовец, который чуть было не стал для нее близким человеком. Или стал, просто Алена старалась не думать о нем. Но она ведь все помнит, память не отпускает и… не отпускает грусть.