Сергей Зверев – Бастион: Ответный удар (страница 39)

В короткий миг хутор объяло пламенем. В комнату потянулась гарь. А вертолет продолжал висеть над головой и стучать длинными очередями, посылая трассирующие светлячки в неохваченные огнем дома.

Туманов отбросил с пола холщовую рогожку, рванул кольцо.

– В бункер, Анюта, живо!..

– Нет, Паша.

Не понял. Голос прозвучал необычно. Вроде и не Анюта. А кто? Он, удивленный, распрямился. Вот срань-то…

Она сняла со стены автомат и повесила на плечо. Зачем? Потом сделала попытку втиснуть мясной тесак в голенище. По бледному личику плясали золотые отливы.

– Нет, Паша. Не пойду. Выкурят нас из бункера. Ты уходи, прячься, Пашенька, обо мне не думай. Мне, кроме этого хутора, идти некуда, я здесь буду… голыми руками не возьмут, не думай…

Она говорила механически, сухо – и слова произносила не сразу, а как бы сперва вспоминая.

– Сгоришь, идиотка! – взревел он. Отобрал у нее тесак, схватил за руку и потянул к двери, за которой уже кричали люди. В одном она была права: бункер – вариант заведомо тухлый. Самому себе петлю рисовать. В катакомбы можно загрузить детей, дабы не сгорели заживо – свято веруя, что потом помилуют, сжалятся; не факт, конечно, но шанс есть. А для взрослых нет надежды: выкурят – и в овраг. И в лагерную пыль не сотрут, таких гавриков в лагеря не берут – не те работяги. Вольные. Один выход – бежать к реке… Они выскочили из дома и упали у «египетских» поленниц, складированных перед банькой. Удивительное дело – банька не пострадала, в отличие от дома, крыша которого уже весело потрескивала. Вертолет вел огонь по южным окраинам – там небо чертили пунктиры и рвалось пламя. Человеческие фигуры метались в кострище. Голосили бабы, кто-то отчаянный и отважный короткими очередями долбил по вертолету. Было светло как днем: дома, ставшие мощными факелами, освещали антураж не хуже прожектора.

Мимо убитого пацаненка пробежали трое. Двое мужиков, одна баба. Тощий дядька, похожий на Буратиныча, замыкал отход. Уже подбегали к насыпи – под ней начинались мостки, река, когда стрелок с вертолета переместил огонь. Следовало ожидать – на открытом пространстве у речного берега бегущие люди – как на ладони. Первой споткнулась женщина. Мужчина налетел сзади, и оба покатились, сминая заросли осота. Буратиныч упал последним – махнул автоматом и со всего разгона хряпнулся лицом…

Положение становилось отчаянным. Река отпадала. Любой смельчак на насыпи будет желанной мишенью для зависшей гадины. Идея, озарившая Туманова, тянула на сумасбродство. А выбор был? Ежу понятно, каратели шли цепью по лесу и не могли обойти землянку со «скворечником». Дневальный успел забить тревогу и даже связаться с Петровичем. Дальнейшая его судьба неизвестна (как и судьба Петровича). Вряд ли он обернулся филином. До землянки полтора километра – если тревогу дали пять минут назад, то они еще на подходе. Каратели, осуществляющие тактику выжженных деревень, – это, конечно, не желторотые юнцы-трехгодичники, но и не натасканный спецназ, идущий по ночной чащобе как по родному дому. Гнать не будут. Не умеют. Карательные части набраны на контрактной основе из отпетых ублюдков, которым на тактическую подготовку глубоко и с прибором, а хотят они только жечь да мучить. Если броситься навстречу облаве, то в теории можно пробиться через рваную цепь (основательно рваную – попробуйте соблюсти в ночной тайге боевой порядок, когда задано одно лишь направление).

Вертолет продолжал грузить свинцом западную окраину – пытаясь подрубить упрямого стрелка.

Анюту колотило.

– Бежим за околицу. Да пригнись ты… – Туманов бесцеремонно схватил ее за шиворот.

– Боже, будь милостив ко мне, грешной, – внезапно сказала она на полном серьезе и встала на ноги. Теперь она была сама собой – свихнувшейся от страха женщиной. Осознав утрату, обмякла, задор приутих.

Он подтолкнул ее к ограде.

– Будет он к тебе милостив, будет. Если сама захочешь… Прыгай. Тебя в школе не учили через козла прыгать?

Стрелок с вертолета их заметил слишком поздно. Они вбегали в лес, когда он прозрел и послал длинную очередь, обрубившую еловую лапу…

Темнота навалилась – окаянная… Пока привыкали глаза, раздраженные пламенем, Анюта успела провалиться в бурелом, а Туманов – повстречаться с деревом.

– Ну-ка, отдай мне это горе, – он попытался перехватить цевье автомата. – А то, факт, наколбасим. Будет нам тогда и прогулка, и надгробье.

– Нет, Паша, не отдам… – Она впилась в автомат, как в родное чадо, – намертво. – Мне спокойней с ним, Паша, пойми…

– Ладно, ладно, хренушки с тобой, – отступил он. – Фетиш, да? Только вон ту закорючку не дави, запомнишь? Знаешь, какую?.. Что бы ни случилось, даже если увидишь их, гадов. Нельзя нам стрелять, Анюта. Держись за хлястик и молчок, уяснила?

– Не маленькая я, Паша…

– Молчи, кому говорю…

Дай им бог унести ноги. В непроглядном мраке шли на ощупь, не видя дороги. Стволы деревьев вырастали под носом и сразу наваливались. Лес давил темнотой, возбуждая картинки в голове отнюдь не светлые. Гиблое место. Позорно страшно двигаться дальше, когда чуешь топор, висящий над головой. Но Туманов еще не догадывался, насколько худо все в действительности. Нет, он не сомневался, что в этой стране плохо везде, где мы есть, но чтобы вот так!..

Силуэт из-за дерева вынырнул нежданно и эффектно – как зубилом по затылку. Кто-то грузный пыхтел напролом, переваливаясь с боку на бок. Никакой тебе дистанции – лоб в лоб… Он не ожидал нападения, в отличие от Туманова, который ожидал. Подготовка «Бастиона» не проходит даром, наука убивать пусть не в душе, но в руках. Он врезал тесаком – наискосок, наотмашь, целясь в основание левой ключицы. Каратель вскрикнул, сцапал его за куртку и потащил на себя. Он опять замахнулся, ударил. Руки разжались. Вскрик перешел в хрипение, хрип – в какую-то тошниловку. Тень шатнулась, нетвердо сделав шаг назад, и упала навзничь, прошуршав одеждами.

– Сдохни, скотина… – процедил Туманов. Обернулся.

– Анюта?

– Здесь я, Паша, – испуганно вякнули заросли по правую руку. – Здесь я, родной…

Как гном из-под одеяла – ну право слово.

– Ко мне, Анюта… Бежим…

– Конечно, Пашенька…

И вдруг закричала – с надрывом, заполошно… Так кричат глупые бабы в импортных страшилках, оставаясь один на один с чудовищем. Этот крик у них визгом зовется…

– Б…! – ругнулся Туманов. В горле запершило.

Почти без паузы лес прошила тугая очередь. Совсем рядом. Еще одно тело затрещало буреломом и легло.

Он помчался на крик.

– Я попала в него, Паша… – фальцетом сообщила Анюта.

В траве лежало бесформенное, похожее на груду тряпья, тело.

– Как я могла не стрелять, Пашенька, скажи?.. Он вылетел, как сумасшедший… Я оплошала, да?..

Он зло сплюнул.

– Поздравляю…

Не до реверансов. В загашнике – секунды. Он отобрал у нее автомат, втиснул тесак за пояс, опять схватил за руку – она охнула от боли в запястье – и потащил, волоком, не разбирая дороги, лишь бы убраться из этой пагубной зоны, где каждый куст готов тебя изрешетить. Они пробежали метров пятнадцать, больше не сумели. В спину простучала длинная очередь – явно наудачу. Пули прошли над головой, обломив пару веток. Мимо, подумал он. Мимо… Анюта споткнулась, стала заваливаться. Он тянул ее за руку, оттого она и не рухнула лицом. Но он не мог тащить ее как волокушу бесконечно. Остановился. Она без слов осела в траву.

…Он опустился на корточки, ощупал голову. Нет, кажется, не мимо… Под волосами в разбитых костях затылка хлюпала кровь. Он погрузился в эту жижу, как в расколотую костяную чашу, и пока соображал, в чем суть да дело, прошли секунды.

– Анюта? – недоверчиво пробормотал он.

Она молчала. Он оторвал руку от головы. Мог бы и додуматься. Не станут каратели рисковать. Идя на операцию, они надевают «набрюшники» из титана. Анюта свалила одного, он оклемался и ударил в спину, веером. Сейчас разберемся, сука…

Он встал за дерево, поднял автомат и открыл огонь прямо в лютую темень. Куда уж стесняться? Имеем наглость…

Снаряженный магазин иссяк в три секунды. Ответных мер не поступило.

– Сладких снов, паскуда… – пробормотал Туманов и снова опустился на колени. Бежать не хотелось. Надоело – хуже горькой редьки.

Анюта не шевелилась. Жалко… Как подло устроен человек. Он эгоист. Когда умирает близкий, он скорбит не по нему. Он совсем не задумывается над тем, каково ему там – быть мертвым. Ему это и в голову не приходит. Он скорбит по себе, оставшемуся без него…

– Тихоренко, Григорьев, обойти справа! – прозвучала в темноте лающая команда.

Пусть бегут неуклюже, черти лютые… Туманов привстал с колен – защемило ногу.

– Белыш, Азаров, вперед! Он здесь, щас мы его!

Не возьмете… Он словно очнулся от долгой спячки. Опомнился. Выбросил пустой автомат и, пригибаясь, петляя точно заяц, бросился в кусты. Скатился в покатую ложбинку и, сбивая охотников со следа, припустил не прямо, а вбок – по самой пади. Дважды падал, но поднимался и опять бежал. Пусть шукают. Пробежав метров полтораста, взобрался на пологий откос и двинул на восток – в непроглядную даль за тридевять земель…

До ближайшего буерака. Он рычал от злости, ломая трухлявый бурелом, бороздя пахучий мшаник, а лес одновременно с его падением озарялся «северным сиянием». Десятки ракетниц лупили в небо, орали горластые командиры. «Вижу его!» – прогибался молодой и непуганый. Пули сбивали ветки. Туманов бежал, пригибаясь, громоздко лавируя между заскорузлыми стволами. Грохнул взрыв – кто-то ловкий умудрился залепить гранатой, не задев своих. И Туманова не задел. Кутерьмой он и воспользовался. Еще кружилась встрепанная волной листва, трещал валежник, взметенный взрывом, а Туманова уже и след простыл. Переться буром на толпу бронированных отморозков, имея в активе мясной тесак и маломощный «Фроммер» с семью патронами в обойме невзирая на улучшенный образец… Даже ярость не сподвигла бы его на самоубийство. Его учили выживать и одним пинком загонять горе в пятки. Беги, заяц…