Сергей Зуб – Кожевники. Смерть ведьмы. (страница 2)

Даже без звука.

«Ты едешь не за мной. Ты едешь за собой».

Он убрал телефон обратно в карман. И пошёл дальше. Потому что назад дороги не было. А иногда страшно не то, что ты идёшь вперёд.

Страшно то, что тебя уже ждут.

Часть 1. Дорога назад.

Возвращаться в Кожевники – это не как ехать в деревню. Это как сползать вниз, туда, где темнее. Не в прошлое, нет. В какое-то место под прошлым, в подвал памяти, где пахнет землёй, старой кровью и гнилым воском.

Дорога начиналась обычно. Автобус до райцентра. Люди, воняющие перегаром и старыми куртками, мотались на сидениях, как куклы без нитей. Автобус скрипел, как будто жаловался. За окнами всё было серое. Поля, деревья, небо – будто через грязное стекло.

Потом попутка. Водитель – сморщенный, как сушёное яблоко. Молчал всю дорогу. Лишь перед самой деревней сказал:

– Не всё заберёшь. Что-то останется.

И уехал, подняв пыль.

Алексей пошёл пешком. Чем ближе к деревне, тем гуще становился воздух. Связь пропала за километр до Кожевников. Телефон стал бесполезной пластиковой костью в кармане.

На дороге валялись вороньи перья, связанные черными нитками. Заборы у домов были исписаны странными метками – косые кресты, глаза, полумесяцы. Некоторые доски были обвиты старыми волосами. Он вспомнил, как в детстве бабка говорила: «Если на заборе волосы – туда не ходи. Там уже не для людей».

Перед самым въездом в деревню он увидел старуху. Она стояла у края дороги, босиком, пальцы в грязи. Глаза – как две дырки, чёрные. Казалось, что глаз у неё нет вовсе, просто пустота.

– Ты опоздал, – сказала она. – Она уже тебя отдала.

Алексей замер, но потом шагнул дальше. Когда обернулся – старухи не было. И следов в грязи тоже не было.

Деревня встретила его молчанием. Дома были покосившиеся, крыши провалены, заборы обросли мхом. В некоторых окнах был свет. Но свет не жёлтый, как от лампы, а синий, холодный, как будто там не электричество, а что-то другое.

Он подошёл к бабкиному дому. Дверь была открыта. Изба дышала сыростью и травами. Половицы под ногами скрипели, будто жаловались. На лавке лежали старые тряпичные куклы – у всех были завязаны глаза.

На стенах висели засушенные пучки трав. В углу стоял чугунок, в котором что-то побулькивало само по себе, хотя под ним давно не было огня.

Алексей зашёл в комнату. Бабка лежала на кровати. Глаза прищурены, губы шевелятся. Она шептала что-то на старом диалекте, на каком говорят только в Кожевниках, да и то не все.

– Не закопай то, что нельзя. Что нужно – возьми. Что нельзя – оставь, – сказала она.

Её кожа была тонкая, как папиросная бумага, пальцы цеплялись за одеяло, как паучьи лапки.

В углу стояло зеркало, завешенное белой тряпкой. Но тряпка сползла, и он случайно увидел своё отражение. Отражение не двигалось. Оно смотрело на него и улыбалось, хотя он не улыбался.

Он остался в доме. Ждал утра. Ночью слышал, как кто-то ходит за стеной. Но за стеной был только мёртвый сад.

В окно смотрела кошка. У неё не было глаз. Пустые глазницы – чёрные, блестящие, как мокрые угли.

Утром пришла Агриппина. Другая ведьма. Старуха, которая всегда водила похороны.

– Тело нужно готовить, – сказала она.

– Она ещё жива.

– Это неважно. Тут не просто смерть. Тут замена.

На кладбище копали могилу. Земля была твёрдая, как бетон. Хотя сентябрь.

Алексей вспомнил, как в детстве видел, как бабка ночью закапывала что-то за огородом. Тогда ему казалось, что это куклы. Или что-то похуже.

Слухи в деревне ходили старые. В роду Дарьи всегда умирали не просто так. Ведьму нельзя просто закопать. Нужно правильно.

Он нашёл в комоде связку ниток, куклу из воска. Кукла была похожа на него. До мелочей. Даже шрам на брови.

Он вспомнил, как в детстве бабка колола ему палец. Капля крови упала в чашу. «Чтобы запомнить, чей ты», – сказала тогда бабка.

Фельдшер отказался ехать.

– У вас там своя медицина, – сказал он по телефону. – Я туда не поеду.

Часы в доме шли назад. Телефон разрядился, хотя был полон.

Соседи принесли еду. Старики, которых он не помнил, хотя они уверяли, что знали его с детства. Еда пахла сыростью, как будто её вытащили из подвала.

В ванной он нашёл у себя под кожей нитку. Тонкую, чёрную. Тянул её медленно. Она шла глубоко, но боли не было. Только холод.

Ночью ему приснилась бабка. Она сидела в углу.

– Ты уже не внук, – сказала она. – Ты уже носишь.

Проснулся, а окно было завешено тряпкой. Сквозь ткань видел, как за окном ходят люди. Хотя в деревне почти никто не остался.

Он понял: бабка не просто умирает. Она переходит. А переход требует того, кто останется на этом берегу.

И он, похоже, был выбран.

Утром в доме пахло трупным воском.

Это не тот запах, что у свечей – сладковатый, тёплый. Этот был плотный, как жирная пыль. Он заползал в нос, оседал в лёгких и почему-то оставлял во рту вкус железа.

Алексей проснулся с чётким ощущением, что спал не один.

Хоть и знал: изба старая, звуки гуляют. Но он помнил, что кто-то сидел рядом всю ночь. Не шумел. Просто был.

Он вышел на крыльцо – и снова это… тишина. Она не была пустой. Она была насыщенной. Будто деревня дышала, но не через рот, а через землю. И дышала вовнутрь.

На заборе у соседей сидела сорока. Глаза у неё были не как у птицы. Человеческие. Веки. Белки. Она смотрела на него, как будто знала, что он сделает дальше.

Когда он подошёл ближе, птица вздрогнула и упала, как мешок.

Просто… как будто выключили изнутри. Ни взмаха крыла. Ни звука.

На крыльце лежал мешок. Старый, из мешковины, завязанный бечёвкой. Кто-то оставил ночью.

Он не хотел его трогать, но разуму не прикажешь. Развязал.

Внутри – перья, детская обувь, пучок волос, связанный красной ниткой. И сломанные очки.

Он узнал эти очки.

Такие были у его матери.

Он не стал ничего говорить. Положил всё назад, завязал, отнёс мешок в сарай.

Там пахло мышами, сыростью, и ещё чем-то… старым, как смерть.

На стене висел детский рисунок. Его собственный.

Он вспомнил: рисовал его в девять лет.

Но… тогда он точно сжигал его в печи. Помнил даже, как картон покрылся пузырями от огня. А здесь он был целый. Изображение было смазано. В центре – дом. Рядом – бабка. А в углу, чёрными мазками – что-то с рогами. Вечером к нему пришла Агриппина.

– Надо готовить тело, – сказала она.

– Она жива, – возразил Алексей.

Старуха усмехнулась, скрипнув зубами.

– То, что ты видишь – это уже не она. То, что было внутри, уже начало переход.