Сергей Зинин – Поездка Есенина в Туркестан (страница 7)
Город Самара расположен на высоком левом берегу Волги, там, где впадает река Самара. Город основан в 1586 году. В ХVI-ХVII веках это место привлекало тех, кто искал вольницу и бежал от власти помещиков и других притеснителей. Особенно много беглых оседало в Самарской Луке, где образовывались вольные товарищества. Размещались в густых лесах вдоль Волги и в глубоких естественных пещерах, откуда было удобно наблюдать за проходящими купеческими судами, чтобы совершать на них налеты с целью грабежа и наживы. Город-крепость Самара и был сооружен в ХVI веке как раз для защиты купеческих караванов от разбойников. Город быстро разрастался, стал известным торговым центром в Среднем Поволжье, важным портом на Волге и крупным железнодорожным узлом, так как отсюда шли поезда в Сызрань, Уфу и Оренбург.
Традиции вольнолюбия в Самаре сохранялись долго. Самарские жители участвовали в восстаниях Степана Разина, Емельяна Пугачева. После провозглашения Советской власти, летом 1918 года город захватили белогвардейцы, которые были выбиты регулярными частями Красной Армии. В 1921 году в Самаре решались те же сложные вопросы ликвидации последствий гражданской войны, как и в других городах России.
Остановка в Самаре для С. Есенина и его спутников затянулась. Дальнейшее следование специального вагона зависело от многих причин. Необходимо было ждать попутного поезда, но когда это случится – никто не знал. Из-за этой неопределенности не разрешалось покидать территорию вокзала, чтобы не отстать от поезда. Отсиживались, в основном, в вагоне. «Климат здесь почему-то в этот год холоднее, чем у нас, - писал в Москву С. Есенин. - Кой-где даже есть еще снег! – Так что голым я пока не хожу и сплю, покрываясь шубой» (VI, 120).
С. Есенин начал писать письмо А.Б. Мариенгофу, в котором сообщал о своем не очень радостном пребывании в Самаре. Жаловался на дороговизну и плохое обеспечение продуктами питания: «Милый Толя! Привет тебе и целование. Сейчас сижу в вагоне и ровно третий день смотрю из окна на проклятую Самару и не пойму никак, действительно ли я ощущаю все это или читаю «Мертвые души» с «Ревизором»…. Лева сидит хмурый и спрашивает меня чуть ли не по пяти раз в день о том, съел бы я сейчас тарелку борща малороссийского? …Итак, мой друг, часто вспоминаем тебя, нашу милую Эмилию и опять, ОПмТЬ, возвращаемся к тому же: «Как ты думаешь, Сережа, а что теперь кушает наш Ваня?» В общем, поездка очень славная! Я и всегда говорил себе, что проехаться не мешает, особенно в такое время, когда масло в Москве 16-17, а здесь 25-30. Это, во-первых, экономно, а во-вторых, но во-вторых, Ваня (слышу, Лева за стеной посылает Гришку к священной матери), это на второе у нас полагается» (VI, 120-121). По деликатным причинам С. Есенин вместо нецензурной лексики использует сокращение ОПмТЬ. Авторская графика этого слова, по мнению комментаторов текста письма, подчеркивает его эвфемистический смысл, раскрываемый ниже в этом же письме (ср. «…Лева за стеной посылает Гришку к священной матери») (VI, 488). Не должно удивлять и обращение Есенина к Анатолию Мариенгофу по имени-прозвищу Ваня. У имажинистов прозвища были употребительны. В кругу друзей Мариенгофа звали «Рыжим» и «Ваней длинным» (17).
Критика имажинистов
Начало мая
1921 года
Во время прогулки по перрону С. Есенин прочитал в стенгазете заметку об имажинистах. В письме А. Мариенгофу докладывал: «Сегодня с тоски, то есть с радости, вышел на платформу, подхожу к стенной газете и зрю, как самарское лито кроет имажинистов. Я даже не думал, что мы здесь в такой моде. От неожиданности у меня в руках даже палка выросла, но за это, мой друг, тебя надо бить по морде» (VI, с. 122). Пока не удалось выяснить содержание прочитанной С. Есениным заметки, но судя по его реакции, отзыв был критически направлен против имажинистов. Возможно, что подобная отрицательная оценка имажинизма была откликом на публикацию 14 апреля 1921 года в газете «Известия ВЦИК» гневного письма наркома А.В. Луначарского, в котором говорилось: «Довольно давно уже я согласился быть почетным председателем Всероссийского союза поэтов, но только совсем недавно смог познакомиться с некоторыми книгами, выпускаемыми членами этого союза. Между прочим, с «Золотым кипятком» Есенина, Мариенгофа и Шершеневича. Как эти книги, так и все другие, выпущенные за последнее время так называемыми имажинистами, при несомненной талантливости авторов, представляют собой злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечеством, и над современной Россией. (…). Так как союз поэтов не протестовал против этого проституирования таланта, вываленного в зловонной грязи, то я настоящим публично заявляю, что звание председателя Всероссийского союза поэтов я с себя слагаю» (18).
Сборник «Золотой кипяток» был напечатан издательством «Имажинисты» во 2-ой Государственной типографии в январе 1921 года. В нем были опубликованы произведения трех авторов. С. Есенин был представлен стихотворением «Исповедь хулигана», А. Мариенгоф - поэмой «Развратничаю с вдохновением», а В. Шершеневич - поэмой «Перемирье с машинами». Отзываясь отрицательно о сборнике «Золотой кипяток», А.В. Луначарский, к сожалению, не увидел никакого различия между включенными в него произведениями, очень непохожих по стилю и содержанию. Он обвинил всех троих поэтов в том, что они «как бы нарочно стараются опаскудить свои таланты». Наиболее уязвимой для критики было произведение А. Мариенгофа «Развратничаю с вдохновением». В поэме автор, подчиняясь нахлынувшему на него «развратному вдохновению», через систему образов, представленных хаотично в тексте, поведал о своем рождении и творчестве, цинично высмеивая чувство любви, чрезмерно подчеркивая свою оригинальность и необычность, патетически провозглашая:
Люди, слушайте клятву, что речет язык:
Отныне и вовеки не склоню над женщиной мудрого лба
Ибо:
Это самая скучная из всех прочитанных мною книг.
Вадим Шершеневич в поэме «Перемирье с машинами» затронул важную для того времени индустриальную тему, лирически воспевая стальную суровость заводских корпусов, но неожиданно приходит к очень сомнительным выводам об отношении поэта к этой реальности:
Слушайте, люди: раковины ушей упруго
Растяните в зевоте сплошной:
Я пришел совершить свои ласки супруга
С заводской машиной стальной!
На этом фоне произведение С. Есенина воспринимается совершенно по-иному. В нем отчетливо прослеживается главная тема - тема любви к родине. «Я люблю родину, я очень люблю родину!» - восклицает поэт. С горечью С. Есенин замечает, что в этой любви больше боли и отчаяния, чем радости. «Бедные, бедные крестьяне!» - приходит поэт к выводу о жизни селян, обделенных житейскими радостями. Драматизм повествования усиливается за счет рассказа о своем творческом пути, глубокими корнями уходящего в крестьянский мир. В своей исповеди С. Есенин четко видит свое предназначение поэта в роли защитника обездоленных и униженных.
Я пришел, как суровый мастер,
Воспеть и прославить крыс,
Башка моя, словно август,
Льется бурливых волос вином,
Я хочу быть желтым парусом
В ту страну, куда мы плывем.
Смысл слова «хулиган», которое было вынесено в заглавие поэмы, необходимо понимать как синоним слова «защитник». Кто это поймет, тот может по-иному оценивать встречающуюся в тексте грубоватую лексику. Если же все внимание уделить только этой лексике, явно не ласкающей слуха, то смысл маленькой поэмы С. Есенина теряет четкие очертания. Жаль, что этого не заметил А.В. Луначарский, а его оценка нашла сторонников не только в столице, но и на периферии.
Литературный вечер.
Самара в «Пугачеве»
3 мая
1921 года
Прочитанная заметка об имажинистах в стенгазете подтолкнула С. Есенина к поискам автора написанного. Ему удалось познакомиться с самарским жителем Сергеем Николаевичем Любимовым и другими местными ценителями поэзии. По их предложению С. Есенин выступил на литературном вечере в Клубе железнодорожников. По завершении встречи поэт подарил устроителю вечера С. Любимову свою книгу «Исповедь хулигана» (М., «Имажинисты»,1921) с дарственной надписью: «Сереже Любимову. В знак приятного знакомства. Сережа Есенин. 1921 Самара май 3». (VII (1), 140).
С. Есенин продолжает работать над «Пугачевым». Название Самара встречается в тексте поэмы не так часто. Более того, используемый в черновых вариантах топоним Самара в окончательном авторском тексте в некоторых случаях убирается. Когда атаман Зарубин рассказывает о боевых достижениях восставших казаков и крестьян, он в одном из первых вариантов своего монолога перечисляет конкретные города и крепости:
Двадцать крепостей мы забрали у неприятеля,
Двадцать самых тяжелых крепостей.
И в Самаре, и в Пензе и в Саратове
Нас встречали …
При дальнейшей работе над этим монологом С. Есенин заменяет название Пенза на Пермь, Самару на Казань, а затем решает убрать из текста все перечисленные названия городов. Указать в поэме все захваченные крепости было невозможно, да такая задача и не ставилась. Масштабность победного распространения восстания в «Пугачеве» иллюстрируется не перечислением конкретных городов и сел, а представлена более обобщенно. В окончательном варианте это звучит так: