Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 26)
— А, Сталкера!
— Кайдановского. Я сначала подумал, джинсы. Нет. Костюм! Но васильковый. Ярко васильковый.
— И что? Я не понимаю.
— Так. К слову пришлось. Разговор поддержать. У него непростая судьба.
— У Кайдановского?
— Говорят, считает себя актером одной роли. С женщинами не уживается. Одним, словом, Сталкер.
— Актер одной роли — Сталкер?
— Какой же еще? Так, вот, я слышал о таких вещах. Это почти болезнь. Но я Кайдановского, наоборот, еще больше полюбил. А ты знаешь, что он, как Абрам, в своем кругу. Знает абсолютно все.
— Ты к чему ты это все?
— Просто так. Я вышел через полчаса, а он все стоял.
— Прости, это, правда, удар ниже пояса.
— Только не говори красиво! Так вот я приехал в Книжный мир, чтобы продать барыгам свои книги. Они всегда там стоят, спрашивают, чего мол несете?
— Книги? Зачем?
— Как говорит один мой новый коллега, деньги были очень нужны. Вечером накануне я шел по парку и вдруг услышал, как Леонтьев поет «Дельтаплан». Это музыка Артемьева, знаешь?
— Который для Тарковского все пишет?
— Именно! И я вдруг решил все-таки поехать с вами на Алтай. Черт с ней с кафедрой! Но нужны были деньги. Сорок рублей. Барыга мне говорит: Старик, ты пришел из вчерашнего дня. «Мастер», то да сё… Это уже никому не нужно! Тогда я занял у тети Иры…
— Ты покупал путевку?
— Да, какой-то морок нашёл… Купил, посмотрел, как рядом с вашими фамилиями напишут мою, потом приехал на другой день, еще один, третий день, отстоял в очереди. Сдал путевку, отдал деньги тете Ире. Она говорит: «Помогло?» Я говорю: «Да».
— Ничего не понимаю.
— Я тоже.
Мы немного помолчали. Было о чём.
— Но ты молодец. Я бы под калёным железом не признался.
— В чём?
— В том же, что и ты...
— Я не понимаю. Ты о чём? Кто она?
— Это не важно.
— Таня, Маша, Лена?
— Перечисляй уж всех.
— Я не понимаю...
— Когнитивный диссонанс?
— Как же так?
— Ну, как-то так...
— Прости меня, у меня что-то с головой... Я ничего не понимаю.
Я стоял к ней спиной. Чайник шумел на плите. Пламя было синее, синее, неестественной синевы, как будто в него подмешали чернил.
«За туманом, за дождём, за много-много километров есть один аэродром, где много всякой синевы. Там стоит мой человек и щурится от теплых ветров, и не знает, что пока задержан вылет из Москвы», — вспомнилась мне «Погода» Визбора.
— Я тебе не верю! Чтобы ты не говорил, я тебе не верю.
«Вот черт!» подумал я. Я открыл горячий кран и подставил левую руку. С глазами сразу стало лучше. Я подумал, что я способен вытерпеть все, даже это.
— Но ты ведь тогда клялся, что любишь меня!!!
— Причем здесь э т о?
— Как причем?
— И ты все это время любил другую? — услышал я где-то далеко за спиной и развел руками. Я нарочно широко развел руки, чтобы она хорошо рассмотрела мой жест.
— Я не верю тебе.
— Я сам себе не верю.
— Какая же ты сволочь.
— Я знаю.
— Сволочь, сволочь, сволочь, сволочь, сволочь....
— Ладно, достаточно.
— И ты все это время любил другую?
Я развел руками. Со стороны спины это было еще красноречивее, я думаю.
— Но как же можно было, я не понимаю, столько времени претворяться!? И это было всегда?
— А то сказал, что я претворялся? В физике это называется «Проблема ландшафта».
— Кто?!
— Зря ты гадаешь. Я себе-то не могу этого сказать.
— Ну, кто, скажи, пожалуйста... — попросила она, льстясь и беря меня под руку.
— Твои военные хитрости совершенно не к месту.
— Ну, пожалуйста... — она склонила голову на бок и льстиво улыбнулась.
— Нет.
— О, Господи! Что же это делается? — сказала она сипло и добавила уже баритоном. — Да что это такое? ну, за что, за что?
— Мне обязательно комментировать?
И ту она разрыдалась. Слезы, тушь — все размазалось по лицу. У нее было такое лицо, как будто она проплакала без перерыва часов шесть.
— Открой, пожалуйста, окно. Да, нет. Не бойся.
— Мне точно не надо бояться?
— Нет. Просто мне сейчас будет дурно.
— Хорошо, но только вместе.
— Вместе. Не бойся, ничего я собой не сделаю. Мне просто нужен воздух. Пойдем, пожалуйста, на балкон.