Сергей Журавлёв – Там, где много всякой синевы (страница 2)
— Ну, как не запеть в молодежной стране? — не моргнув глазом, ответил Далёков.
Шура всех обманул, но другого от него и не ждали. Он рта не раскрыл первые два куплета, с тупым видом. поправлял очки, глядя вдаль и пытаясь разглядеть там Кавказскую Пленницу.
В третьем куплете квартет, согласно текстовой части, гаркнул:
— Боцман!!!
— Я! — ухмыляясь, как Кот Матроскин, широко шагнул Далёков.
— Ты будешь капитан!!!
Согласно мизансцене, я должен был, как баскетбольный тренер, жестами и мимикой подбадривать квартет, но меня почти сразу засосало за кулисы, словно там была самая настоящая Черная дыра. Так и поверишь во всякие легенды.
В закулисье, точнее, в пространстве, огороженном ширмами, заседал, другого слова не подберешь, на единственном стуле довольно грузный (но при этом весь какой-то песенно-летучий), лысоватый мужчина лет пятидесяти. Одни вполне серьезно называли этого человека «религией», другие, шутя, — «байдарочным адмиралом» и «Хемингуэем нашего «Цея», но большинству населения СССР он был известен как «Борман» из «Семнадцати мгновений весны». Живой оксюморон — гибрид бешеной славы и полной неизвестности.
Днём он учинил нам семинар. Нам — это всем, кто, так или иначе, причислял себя к КСП. В основном — Калужскому и Лефортовскому кусту.
Часа три «Борман» терпеливо и благодушно слушал наше мычание.
— Я счастлив, когда слышу или вижу, как поёт человек, не работает, не выступает, не зарабатывает на хлеб, а творит при тебе искусство — живое, волнующее, своё... — сказал он, видимо, давно и по другому поводу сформированную фразу.
Но в целом, с виду это был совершенно простой, обыкновенный лысоватый мужик. Он был даже слегка странноват, как все углубленные в себя, неврастеничные интеллектуалы, и думаю, близкие друзья, наверняка, над ним подтрунивали. При этом он был прост и абсолютно понятен, что называется, без второго дна. Мне всегда казалось, что такое одновременное и интенсивное сочетание мужского обаяния, добродушия, веселости и общительности бывает только у былинных богатырей. Такого человека невозможно было ни стесняться, ни бояться. Даже я спел чего-то, хотя видел, что ему не очень нравится то, что я пою. На моей третьей песне Борман, наконец, поднял бровь.
— Это лучшее, что я от тебя услышал — сказал он задумчиво. — и лучшее, что я услышал здесь!
Рядом с Борманом крутились два Серёги — культорги «Алушты». Серёга-1 был «в образе»: фартук горничной, сделанный из кружевной белой скатерти, на шее — гирлянда дешевых бус, на голове — белый парик с двумя толстыми косами и заячьими ушами, глаза подведены. Вскоре он прославится как один из главных создателей телепередачи «Веселые ребята», и честно говоря, я не встречал в своей жизни более артистичного человека. Но, что еще более ценно, у него был абсолютный слух к юмору. К сожалению, он совсем уйдёт в классическую музыку.
Серёга-2 тоже был в образе. В образе персидского воина, видимо, ускользнувшего от 300-сот спартанцев. Подрисованные бородка, усы, брови, вытянутые глаза, на животе — маленький круглый доспех из метательной пластиковой тарелки. В правом ухе — серьга. Через три года он перепоёт на русском хиты группы Bad Boys Blue и Модерн Токинг, попадёт в «чёрный список» московской рок-лаборатории Министерства культуры СССР, а когда переменится ветер, станет главным диск-жокеем СССР.
Но тогда, в 83-м, в тяготении этого солнца даже эти полубоги «Алушты» стушевались до обычных планет. Борман всегда оказывался центром притяжения в любой компании — независимо от того, были ли вокруг него учёные, альпинисты, спортсмены, геологи, моряки или киношники. Его человеческое обаяние и харизма зашкаливали, прощались даже его «фюрерские замашки» (как он сам это называл), и лидеры любой компании беспрекословно отдавали ему капитанский мостик. Правда, только мостик байдарки. Но какие бы мастера спорта по альпинизму не шли с ним в поход по Пахре или Клязьме, байдарка Бормана, часто нагруженная очередной женой и двумя его дочерями, всегда была впереди.
Серёга — дипломированный композитор и дирижер — в те дни помогал Барду Всея Руси с одной песней и решил воспользовался благодушным настроением мэтра.
— Юрьосич, двенадцать строк... маловато... еще бы хоть строфу...
— А вы всё повторите сначала, — предложил Серёга с серьгой, пританцовывая бедрами.
— Я и говорю двенадцать трок может быть
— Претензии к текстовой части? — перебил «Борман», морщась и скалясь, как от яркого света. — Текстовая часть — всегда самого лучшего качества!
— Может быть тут
Сереги также не понравилась строчка, где «плачет синяя Россия».
— Вообще слишком метафоричный и сложный для восприятия текст.
Борман слушал Серегу-1 как будто бы благосклонно, и вдруг из добродушного Добрыни Никитича оборотился в самого настоящего партайгеноссе Мартина Бормана. Того самого, что в фильме ни разу не улыбнулся и говорил чужим тяжелым баритоном — Лиознова посчитала, что голос, который дал интонацию трем поколениям советских людей и спас их от маразма, уведя в горы, не к лицу фашистскому маршалу.
Но с тех пор маршальские нотки, словно приросли к нему. «Борман» был великий художник. Он и живописец был отличный — Рериху-младший видел его гуаши и сказал, что «здесь живёт дух отца».
— Так, Сережа... — отчеканил Борман через губу, даже с гримаской брезгливости, — Твоё дело это — «До-о-о», «Ре-е-е-е-е»...
***
— Далёков, ай лав ю! — крикнул кто-то из зала.
Скрипка Полины захлебнулась в еврейском проигрыше.
— Таки да! Не слабо исполняет!!! — засмеялся Борман.
Серёга-1 поднял бровь и одарил мэтра тем своим знаменитым саркастически-мечтательным взглядом, каким и должен смотреть человек, который закончил консерваторию по классу композиции. А плюс е этому — Хоровое училище при Ленинградской капелле имени Глинки, Московскую детскую музыкальную школу имени Дунаевского (фортепиано и композиция) и Музыкальное училище при Московской государственной консерватории.
Второй Серёга тоже что-то буркнул, он, хотя и закончил только музыкалку, но зато по классу скрипки.
— Неслабо, неслабо — повторил Борман, не замечая саркастических молний, которые метали два музыканта-профи. — И вот он тоже!
— Рома. Майоров! — напомнил Серега-1.
— Рома. Я помню! — сказал Борман строго. — Склероза у меня еще нет.
Он улыбнулся. Как сказал о нём всего через год Жванецкий, «когда пытаешься тебя вспомнить, идет что-то солнечное и ласковое, потом появляешься ты, потом комок в горле, и все! И зал встает».
И зал встал. Под крики и аплодисменты на сцену вышел Серега-1. В руках у него была папка. Заячьи уши подрагивали. Вслед за ним скромно вышагивал Борман с гитарой. Зал взорвался. Борман, как-то сутулясь, поклонился. Даже кланяясь, он смеялся и обволакивал все своей богатырской добротой.
— У меня тоже нет слов — сказал Серега-1. — Поэтому просто выражу радость, по поводу того, что мы видим Юрьосича
— Живым... — сказал Борман и опять засмеялся. — Последнее время я начинаю свои концерты примерно таким конферансом: (голосом Бормана) «В первом отделении будут исполнены песни, написанные ДО инфаркта... а во втором — ПОСЛЕ».
Пока Борман вместе с залом закатывался над собственной остротой, Серега-1 открыл свою папку и поднял руку. Овации и выкрики сразу же поутихли. Что значит, профессиональный дирижёр!
— Из воспоминаний Мартина Бормана-младшего — сына «наци номер два», заместителя Гитлера Мартина Бормана! — прочитал Серёга-1 твердым баритоном и вдруг по-женски осклабился, и метнул в зал кокетливый взгляд. — Сестра мне рассказывала, что лет десять назад в Берлине она случайно увидела по кабельному ТВ один советский сериал, он был черно-белый. Вот там, говорила она, актер, игравший Бормана, был просто вылитый отец!
Борман подошёл к микрофону.
— Вообще-то я себя не очень отождествляю с данным персонажем, — зажужжал он смеющимся голоском, — у которого было четыре класса образования и безумное количество детей Я пришёл в ваш страна сделать порядок Но в отличие от киноролей — он опять засмеялся. — почти все мои песни достаточно документальны потому что я так устроен: не могу писать ни о том, чего я не видел, ни о том, чего я не знаю, ни о том, во что не верю. Песня, с которой я хочу начать, была написана на Кавказе, в хижине «Алибек». Я туда попал впервые в 1960 году в компании физиков наших замечательных Нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм, Дмитрий Иванович Блохинцев, физик тоже замечательный, ну и несколько таких шаромыг, вроде меня
Серёга-1 покачал заячьей головой в белом парике и, произнеся с чувством «Отец!», удалился с таким достоинством, будто на нём концертный фрак или, как минимум, смокинг.
Мы сели на пустые места на первом ряду. Борман все еще что-то рассказывал своим смеющимся голоском.
добродушного толстяка, хотя его грузность была обманчива. Я знал, что только гипертония мешала ему ходить в горы наравне с его командой — командой Московского «Спартака», а на горных же лыжах он катался, как профессионал, и даже в марте 84-го, в свой последний сезон, за день преодолевал до шести сложных спусков длиной по три километра. Словно уже всё знал про свою печень и надеялся заговорить или очаровать саму Смерть.
— Мы подходили к хижине в темноте. Навстречу нам вышла женщина, как сейчас помню, Алла Веретенникова, и голосом врача спросила: «Товарищи! Есть ли среди подошедших люди с техническим образованием?» Как потом выяснилось, в хижине сломался движок — Л-3. Ну, мы, естественно, подталкивая вперед обоих академиков, залезли все в палатку, где стоял сломанный генератор. Осветили его фонариками, и нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовой, надо сказать, тишине долгое время рассматривал то, что было перед ним. Потом, обращаясь к Блохинцеву, он сказал: «Дмитрий Иванович, а ведь это же — двигатель внутреннего сгорания!». На что Блохинцев ему ответил: «Да, вы знаете (смеется) и очень оригинальной конструкции». (перебарывая смех, голосом Бормана) На этом, собственно говоря, помощь со стороны Академии наук была закончена. Утром снизу пришел механик и починил движок. (своим голосом) Вот собственно в такой атмосфере и была написана песня «Домбайский вальс».