Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 10)

Но опять же не стал никому ничего объяснять, а просто обо всем честно написал Ксерксу, и тот в ужасе унес свои ноги с греческой земли. А с ними и убеждение, что Фемистокл спас ему жизнь.

Победа, отцом которой, как ни крути, но все понимали, является папашка Фемистокл, а также подготовка к обороне Афин от Спарты, вызвала нешуточный гнев в стане его соратников, а также, слегка романтизированных Голливудом, спартанцев. Всем миром Фемистокла обвинили в связях с иностранцами и подвергли остракизму (не подумайте плохого, просто изгнали), после чего отдали приказ — по-тихому порешить.

Но шахматный ум Фемистокла предвидел такой сценарий, и спаситель Эллады бежал на Керкиру, оттуда, преследуемый спартанцами и афинянами, сменил еще несколько убежищ, и, наконец, отправился в Азию. Артаксеркс, не разделявший влюбленности своего отца в греческого стратега, мечтал обезглавить победителя персов, но видя преклонённого перед ним некогда самого знакового греческого героя, повелся на ту же удочку, что и убиенный папаша. А, может быть, он, напротив, был благодарен греческому полководцу за то, что тот надрал задницу папаше и таким образом создал предпосылки для дворцового переворота.

Как бы то ни было, Артаксеркс не только сохранил Фемистоклу жизнь, но и пожаловал в управление несколько городов, пока, через несколько лет, не решился-таки нарушить завет отца и не начал новую войну.

Престарелый, но всё еще бодрый Фемистокл должен был возглавить этот блицкриг, но вместо того, чтобы собрать обмундирование и вприпрыжку мчаться на призывной пункт, не спеша закатил пир горой, простился с друзьями и близкими и, подняв чашу с ядом, произнес тост во славу любимой Греции.

Известие о самоубийстве Фемистокла сразило Артаксеркса наповал. Надо сказать, при всем цинизме Артаксеркса, греческий изгнанник умудрялся все-таки морочить ему голову и использовать в темную.

И вот, наконец, царственному отцеубийце открылась вся неприкрытая и неприглядная истина.

— Ай, да Фемистокл! Ай, да сукин сын! — сказал... нет, воскликнул, возопил благородный Артаксеркс и, казнив пару-тройку советников, десяток шпионов, и сменив на корню охрану, повелел отныне и во веки веков почитать Фимистокла как величайшего героя и гения современности, а также оказывать его родственникам и их потомкам пожизненные почести.

Такова, во многом, легендарная версия тех событий, рассказанная Плутархом и ставшая, наряду с древнегреческими мифами, достоянием мировой культуры.

Глава 14. Его же посадят за мертвых детей

«Я список кораблей прочёл до середины».

Географ глобус пропил

2013

Россия

Драма

Режиссёр Александр Велединский

По роману Анатолия Иванова «Географ глобус пропил»

Авторы сценария: Александр Велединский, Рауф Кубаев,

Валерий Тодоровский

В ролях: Константин Хабенский, Елена Лядова, Анфиса Черных

«Бессонница, Гомер, тугие паруса.

Вместо того, чтобы читать роман «Географ глобус пропил», я как порядочный лентяй купил аудио версию и слушал его в машине по несколько глав в день. Как-то ночью я проснулся и обрадовался мысли, что я добрался только до середины книги — до Нового года. И что кульминация — с рафтингом во сне и наяву, с любовью, с отогреванием в бане — все это будет только в мае. Я подумал, что мне приятно находиться в пространстве романа.

Дело в том, что фигура героя — Виктора Служкина (от церковного «служка») — в некотором роде христоцентрична. Она невероятна, легендарна и при этом совершенно буднично и правдоподобно вписана в длинный текст со структурой романа времен года и потрясающими описаниями.

«Еще через некоторое время ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались уже на фоне неба, засветившегося между стволами. Ели становились все толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, и лес кончился, словно бы в досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились на опушке. Отсюда открывалась панорама всей долины между двумя грядами пологих заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, как чаша прожекторного рефлектора. Редкие рощицы на склонах внизу срастались в сплошную полосу вдоль извилистой речки, которая словно бы состегивала, как шов, два крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков в несколько грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели в неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит от земли вверх, во вселенную.

Солнце горело, словно бесконечный взрыв. От объема, вдруг открывшегося глазам, становилось жутко.

— Зашиб-бонско… — произнес Чебыкин.

— Как с самолета, — добавил Овечкин.

Тени облаков бесшумно скользили по снежным полям.

— А теперь нам вниз, к речке, — сказал Служкин.

— Тут ведь шею сломаешь на спуске… — ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились над склоном в ряд. Служкин сказал:

— Кто последний, кроме меня, тот чухан. Вперед!»

То есть роману веришь, а его герой при этом сверхчеловечен. Во-первых, он обладает невероятной способностью мимикрировать под своих учеников девятиклассников. Пусть через кавычки, приставку арт — (как блатные песни Высоцкого), через самоиронию и клоунаду, но девятиклассники не чувствуют возрастных барьеров в общении с учителем. Он свой в доску. Эта кавычки только добавляют им восхищения перед их старшим товарищем и учителем, который, кстати, и их тоже закавычил и называет то «отцами», то «красной профессурой».

При этом Служкин — Учитель с большой буквы. У него есть характер, он не даёт им спуску, что, конечно, приводит к периодической конфронтации с классом.

Служкин — истинный Логос романа. Он всегда и со всеми говорит или что-то очень смешное, или что-то очень глубокое, мудрое, или ярким литературным языком («тебе бы, начальник, не протоколы, а романы писать») травит байки и случаи из своей жизни, опять же, превращая их в смешные и невероятные сюжеты. Он гений того, что сегодня называют сторителлинг. Он идеальный учитель.

Почти невозможно добиться правдоподобия, наделяя героя такими литературными и ораторскими способностями, но, если автору это удается, книга превращается в миф, в житие, в волшебство.

Чем настоящие истории о чудиках, о блаженных, отличается от, казалось бы, похожих историй, вроде, фильма «Полеты во сне и наяву»? В культовых вещах автор строит свой храм — выражает свое представление об идеальном человеке. Мережко слишком увлекся чудачествами, аналогиями с «Утиной охотой» и, как мне лично кажется, не сумел полюбить своего героя и, тем более, внушить нам эту любовь. Тончайший Балаян поначалу не захотел снимать такую «дребедень». (Кстати, классический зачин идеальной драматургической конструкции). Потом позвонил: «Слющий, семью надо кормить». Позже признался, что это его лучший фильм. И то верно, замах самой истории, режиссура, великие актеры, Артемьев с мелодией еще не спетого «Дельтаплана» — подняли фильм на приличную высоту. Хотя это и не «Осенний марафон», и даже не «Гражданка Никанорова» по тому же Мережко.

Для Алексея Иванова Служкин, безусловно — храм. Это не только Логос, это и идиот Достоевского с его совершенно сюрреалистической реакцией на жену, которая его не любит, его не хочет, его ненавидит, реакцией на друга, который спит с его женой, и в итоге, в кульминации, совершенно не натужно выглядит аскеза по отношению к своей влюбленной ученице. (На роль сибирской Маши режиссер одноименного фильма пригласил московскую девочку-актрису и модель с виолончельным образованием Анфису Черных).

Периодические залеты Служкина — то в отрезвитель попадет, то ногу сломает по пьянке на ледяной горке — только добавляет этому характеру мяса. Без них он вовсе бы превратился в какого-то клоуна-апостола.

Той ночью я также с грустью подумал, что в кинематографе, на который мы так дружно подсели, совсем нет таких сложных евангелических образов и структур. Ну, разве что «Побег из Шоушенка» и «Место встречи изменить нельзя» с невероятным Жегловым.

Смотрим какой-то сниженный суррогат. Это нам плата за цивилизацию гаджетов.

Глава 15. Шершавое облако Хармса

СТАРУХА ХАРМСА

Автор спектакля: Андрей Кочетков

Режиссер по пластике: Наталья Гаранина

Художник: Сергей Якунин

Музыкант: Татьяна Буряшина

ЧИНАРЬ ДАНИИЛ Андрей Кочетков

СТАРУХА и САКЕРДОН МИХАЙЛОВИЧ Никита Логинов

МИЛАЯ ДАМОЧКА Татьяна Буряшина

Андрей Кочетков — человек, который может очень долго ходить вокруг и около какой-нибудь метаклассической истории, примерять на себя роль, писать и переписывать пьесу, заказывать художниками декорации, и все это может длиться годы, десятилетия, но за то роль, которую он выбирает это всегда больше, чем просто роль. Это что-то такое, о чем писал Даниил Андреев, воплощение образов художественной литературы в энрофе.

Причем, это справедливо и для рожденных спектаклей, как, например, «Дон Кихот» в «ОКОЛО», так и не рожденных, как, например, «Белые ночи». И для спектаклей, застрявшие в лимбе нерожденных душ, это даже более справедливо. Ценой своей жизни, так пока и не осуществленной, они словно подчеркивают факт рождения спектакля именно как факт рождения. В этом смысле «Старуха» Хармса особенно примечателен, потому что, спектакль хоть и родился, и шел в театре «ОКОЛО дома Станиславского», но за то это — спектакль в квадрате, потому что сама история все о том же. Лично я, когда читал повесть Хармса, то прямо-таки по Арто ничего в ней не увидел. То есть — главного, финала с длинной жилистой гусеницей.