Сергей Журавлёв – BobMakar. Дубнинский Ван-Гог (страница 2)

И при этом он — народный художник Дубны. Не в том смысле, что ему дали звание (дали, кстати, в 2023 году, когда исполнилось 60), а в том, что его признал народ. Не художественный совет, не кураторы, не галеристы, а обычные люди. Те, кто водят детей мимо разрисованной будки и улыбаются. Те, кто покупают булочки в кафе, где его знает продавщица. Те, кто, возможно, никогда не прочитают это эссе, но увидят рыбу на стене и скажут: «Это наш, дубненский».

"И хищный глазомер простого столяра"

«Опишите себя одним словом», — просит журналист. «Ремесленник», — отвечает Боб Макар. И это, пожалуй, самое точное определение. Потому что ремесленник — это не тот, кто делает дёшево и бездушно. Это тот, кто делает каждый день. Кто не ждёт вдохновения, а берёт кисть и идёт к стене. Кто не задаётся вопросом «искусство это или не искусство?», а просто закрашивает надпись «лох» и превращает её в рыбу. Кто в шестьдесят лет не успокаивается, а затевает новые проекты — церковные росписи, монументальные полотна, иллюстрации к Пушкину.

Ремесленник — это мастер, который знает: путь вверх бесконечен. «Ты всегда идёшь вперёд, но не достигнешь никакой точки, чтобы она была абсолютной». В этом — смирение, но и в этом — величие. Боб Макар не станет новым Рубенсом, Ван-Гогом или Малевичем. Он останется художником из Дубны, Бобом Макаром, которого одни любят, другие ненавидят, а третьи просто не замечают. Но его рыбы будут плавать по стенам ещё долго после того, как он сам уйдёт в тот самый «путь вверх». И кто-то, глядя на них, скажет: «Смотрите, это же наш, дубненский. Боб Макар». И этого достаточно.

Глава 2. Видение Незнакомки

Стрит-арт Бориса Макарова (БобМакар) — это застывшие мультфильмы.

Мультфильмы советской вселенной, потому что только тогда они и творились.

Юрий Норштейн, Фёдор Хитрук, Роман Качанов, Зинаида Брумберг, Валентина Брумберг, Вячеслав Котёночкин, Эдуард Назаров, Борис Дёжкин, Леонид Шварцман, Борис Степанцев, Александр Татарский, Валентин Караваев, Алексей Котёночкин, Анатолий Савченко, Евгений Райковский, Инесса Ковалевская, Леонид Амальрик, Геннадий Сокольский, Александр Птушко, Николай Серебряков, Мстислав Пащенко, Вадим Курчевский, Михаил Цехановский, Лев Атаманов, Василий Ливанов, Евгений Мигунов, Иосиф Боярский, Ольга Ходатаева, Дмитрий Бабиченко, Пантелеймон Сазонов, Иван Иванов-Вано, Игорь Ковалёв, Г арри Бардин, Сергей Алимов,Александр Горленко, Гелий Аркадьев, Константин Бронзит, Мария Мотрук, Иван Аксенчук, Наталья Орлова, Наталия Дабижа, Давид Черкасский, Владимир Зарубин, Вячеслав Назарук, Михаил Друян, Михаил Алдашин, Владимир Дахно, Аида Зябликова, Александр Давыдов, Розалия Зельма, Лев Мильчин, Виталий Песков, Владимир Арбеков, Анатолий Аляшев, Сергей Дежкин, Марина Восканьянц, Юлиан Калишер, Алексей Караев, Игорь Волчек, Михаил Ботов, Ирина Гурвич, Валентин Лалаянц, Иосиф Куроян, Олег Масаинов, Рената Миренкова, Ольга Панокина, Григорий Козлов, Владимир Зуйков, Франческа Ярбусова, Валерий Угаров, Роберт Саакянц, Александр Федулов, Ефрем Пружанский, Юрий Меркулов, Андрей Хржановский, Юрий Бутырин, Анатолий Резников, Анатолий Солин, Юрий Прытков, Аркадий Тюрин, Петр Носов, Иван Максимов, Леонид Носырев, Ефим Гамбург, Сергей Айнутдинов, Александр Боголюбов, Магомет Магомаев, Александр Петров, Зиновий Ройзман, Олег Кузовков, Андрей Сергеев, Иван Уфимцев, Виктор Громов, Михаил Чиаурели и др.

Список имён звучит как поминальная молитва по ушедшей школе. И БобМакар служит её также истово, чем по павшим воинам.

Многие согласятся, что картины, который Борис Макаров рисует на стенах (преимущественно своего города) — это не просто стрит-арт. Это портал.

Портал может открываться в глухой стене, трансформаторной будке или в заборе, которых в Дубне хватает, и вести в мир русской литературы, или в аквариум-пруд с грустными и веселыми рыбами, или в некий джаз из современности и сказок Андерсена, где желтые и розовые фольксваген-жуки мирно соседствуют с фонарщиком, зажигающим газовые фонари.

На этот раз портал открылся в осень — жёлтую, розовую, бордовую, малиновую, терракотовую, с самой малостью стального.

Но на переднем плане главный — стальной. Как цвет доспехов.

Стальной рифмует фартук дворника и платье женщины, останавливающей такси.

Ее стальное платье похоже на куколку.

И нее, быть может, выпорхнет, как бабочка, блоковская Незнакомка.

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

Бравый бородатый дворник похож на Боба Макара. И это не случайно. Борис Макаров — художник, который 15 лет тренировал бойцов муай-тай в клубе «Телогрейка». Он сам себе дворник и сам себе творец. Человек, который чистит пространство, чтобы на нём можно было рисовать.

Это и есть главный трюк БобаМакара. Он берёт бытовую сцену (дворник, женщина на обочине), накладывает на неё мультипликационную оптику (застывший, но полный художественного движения, кадр, кукольность, гротеск) — и вдруг обнаруживает там высокую поэзию Серебряного века.

Тревога за настоящее, о которой пишут критики Макарова, здесь оборачивается нежной тоской по прошлому. Не по советской власти, а по той культуре, где мультфильмы были искусством, а дворник мог стать героем.

Такой маленький застывший мультфильм.

Занесенный к нам прямиком из советской Атлантиды.

Глава 3. Японская гравюра, фактурная стена и пьяный Басё

Обложка к книге рассказов «Великий Банан» — дерзкий и тонкий обман. С первого взгляда перед нами чистая японская эстетика: две стройные обнажённые женщины стоят по щиколотку в прозрачном озере или море, у ног вьются рыбы, будто ласковые собачки, на берегу рыжеют пальмы и едва заметна маленькая хижина. Всё дышит графикой укиё-э, правильными инопланетными чертами, синевой и покоем. Но художник, как опытный рассказчик, прячет под этой красотой совсем другую историю. Потому что «Великий Банан» — это не глянцевый ориентализм. Это история о нищих поэтах, мусорщиках, пьянстве, убитой старухе и лживой женщине-лисице. Картина становится идеальной обманкой — визуальным хайку, которое обещает гармонию, а ведёт к трагифарсу.

Фактурная стена вместо шёлка

БобМакар нанёс краску на намеренно фактурный грунт — «будто по стене». Это его фирменный приём, рождённый в стрит-арте: художник привык работать с шершавыми поверхностями заборов, будок, детских садов. Здесь же, на обложке книги, он переносит эту тактильность в станковую графику. Зернистая, неровная основа напоминает о том, что настоящая жизнь не бывает гладкой. Под изящными линиями японок проглядывает «стена» — символ непреодолимой реальности, в которой существуют герои рассказа: Басё, бродяга и забулдыга, Дзинь-хуа — женщина с фонарём под глазом, и Ясукити, работающий мусорщиком. Борис Макаров не иллюстрирует текст буквально, но фактура грунта уже задаёт тон: никакого лакированного шёлка, только промасленная бумага, грязь под ногтями и запах перегара.

Между эросом и куклой

Две женщины в картине — обнажённые. Это важно: БобМакар часто пишет обнажённых красавиц, чаще чернокожих, с экзотическими чертами. Здесь же он обращается к Японии. Их тела «обглажены» — словно выточены из слоновой кости или нарисованы одним уверенным мазком. В них нет телесной тяжести, есть графика, чистая линия, почти иероглиф. «Правильные инопланетные черты лица» — это не портретное сходство, а архетип прекрасного, каким его видит мультипликатор: персонажи Норштейна и Качанова тоже были куклами, но живыми. Здесь куклы застыли в озере, и рыбы вьются у их ног «как собаченьки» — то есть преданно, ищуще, по-домашнему. Этот сюрреалистический штрих (рыбы-собаки) выдаёт руку Макарова-аниматора, для которого весь мир — одушевлённая игрушка.

Но в контексте рассказа эти прекрасные женщины — насмешка. Дзинь-хуа, главная героиня рассказа, вовсе не богиня. Она «порождение барсука и лисицы» (по-японски кицунэ и тануки), которая оговаривает Басё в убийстве. Её муж — Ясукити, спящий в углу. Свекровь — умирающая старуха, которую в итоге убивают. Обнажённые красавицы на обложке — это ложный след, маска, под которой прячется грязная хижина с тлеющей лучиной и запахом разложения.

Синева, пальмы, хижина

Цветовая гамма картины — синяя. Синева воды, синева теней, возможно, предрассветного неба. Это цвет меланхолии, бесконечности и обмана. Пальмы — деталь географически странная для Японии XVII века, но уместная в воображении художника. Они напоминают, что перед нами не документальная реконструкция, а сон, галлюцинация, «застывший мультфильм». А вдали — банановая хижина Басё. Именно там, по преданию, жил поэт. Но в рассказе эта хижина сгорает во время большого пожара в Эдо. А сам Басё (которого герои называют «Банан» — по дереву, давшему ему псевдоним) вынужден скитаться, не смея вернуться домой из-за ложного обвинения. Хижина на картине — призрак. Она есть, но её уже нет.

Русские забулдыги в соломенных плащах

Рассказ стилизован под японскую классику, но антигламурен, а сами поэты напоминают русских забулдыг. Басё здесь не мудрец, а пропойца, который пьёт сакэ с мусорщиками, торгует тростниковыми плащами, получает в нос и теряет сознание. Дзинь-хуа — не гейша, а женщина с «бланжем под глазом». Разговоры героев грубы, быт отвратителен: вши, грязь, разлагающаяся старуха в углу.